Франция в начале XVI века
В течение полувека Франция, казалось, держалась в стороне от движения, приданного естественным наукам. Среди стольких богословских бесполезностей, вышедших из-под прессов её печатников, едва ли замечаешь тут и там некоторые труды, имеющие предметом изучение природы. Упоминают латинское издание Диоскорида, сделанное в Лионе в 1512 году по кёльнскому изданию 1478 года; другое латинское издание, бесконечно более правильное, обязанное Жану Рюэлю, о котором мы поговорим сейчас, и которое появилось в Париже в 1516; издание Плиния, вышедшее из того же города в 1532, и несколько книг меньшей важности. В нашей стране редко случалось, чтобы серьёзный труд претерпевал счастливый случай немедленной перепечатки: очевидное доказательство медленности его сбыта. Тридцать лет прошло между первым и вторым французским изданием Плиния-натуралиста. Поэтому неудивительно, что наши типографы часто колебались рисковать дорогостоящими научными предприятиями, для успеха которых необходимо было предварительно иметь публику в их распоряжении. Знаменитый печатник Шарль Эстьен, анатом и врач, соединявший с глубокими филологическими познаниями вкус к естественной истории, бывший одной из наших величайших литературных слав и умерший жертвой религиозной нетерпимости, желая служить науке, не компрометируя свою личную промышленность, был вынужден составлять и публиковать книги практической пользы. Его словарь естественной истории, чьи многочисленные издания свидетельствуют об успехе, стал превосходной спекуляцией. Он продавал не менее хорошо различные опусы по агрономии, садоводству, ботанике и лесоводству, которые, соединённые, составили основу Praedium rusticum, или Сельского дома, ставшего столь популярным, когда Льебо, зять Шарля Эстьена, сделал его перевод. Садоводство было в моде; самолюбие богатых людей обращалось в эту сторону: каждый стремился обладать каким-нибудь неизвестным растением, цветком, прибывшим издалека. Принцы и прелаты, светские люди и плебеи охотно занимались садоводством; чем больше возрастало политическое возбуждение, тем больше вкушали прелести мирной жизни. Кардинал Жан Дю Белле, кардинал Лотарингский, два государственных деятеля той эпохи, имевшие величайшие дела для решения, отметились в истории садоводства и растений: они поощряли, благоприятствовали хорошим культурам; они понимали пользу ботаники, и не раз видели, как они отряхивали тяжкое бремя политики, чтобы отправиться, один в Мёдон, другой в Сен-Мор, жить вдали от людей, среди цветов. Упоминают три публичных ботанических сада, основанных в первой половине шестнадцатого века: сад в Пассау, начатый в 1533 году Даниэле Барбаро; сад в Пизе, основанный десятью годами позже Гини, который в следующем году также устроил сад во Флоренции на средства Медичи. Сады Корда, И. А. Нордеция Касселануса и Дю Белле были отнюдь не открыты первому встречному. Существовали и другие, которых Шарль Эстьен, быть может, не знал, и которые стали для натуралистов драгоценным источником исследований. Конрад Геснер упоминает, в частности, сады Доминика Обрехта, Иеронима Мессарии, Израэля Манкеля, в Страсбурге. В них выращивали множество экзотических растений, которые без них, быть может, этот Плиний Германии никогда бы не увидел и не описал.
Освобождение естественных наук и первые систематики
Мы наконец подходим к решительному моменту, когда естественные науки, освобождённые от своих оков, возьмут свободный разбег. Уже исследования стали более серьёзными, гравюры более верными: француз Жан Рюэль, каноник и врач, филолог и натуралист, автор второго перевода Диоскорида, напечатанного Анри Эстьеном, опубликовал в 1536 году в Париже о природе и истории растений замечательный труд, почти сразу воспроизведённый в Базеле и Венеции; книга, полная эрудиции, разумных взглядов, которому недостаёт для превосходства лишь одного – опыта, даваемого путешествиями. Рюэль никогда не был дальше Иль-де-Франса и Пикардии, потому он часто смешивает растения Греции и Италии с теми, что перед глазами. Historia stirpium Леонарда Фукса, величайшего ботаника шестнадцатого века, первого, кто представил растения надлежащим образом, – единственная книга, сравнимая с книгой Жана Рюэля; она появилась в 1542 году. Рюэль даёт триста видов с их народным названием по-французски; Фукс представляет пятьсот, гравированных штрихом, но очень точных и в большом масштабе.
С той же эпохи датируется плодотворная эра трансокеанских наблюдений, путешествий, подлинно полезных: португальцы открыли путь в Китай, завоевали Бенгалию, достигли Японии; испанцы занимают Перу, Мексику, Флориду; можно объехать Америку, совершить континентальный объезд Китая, Индий и Африки до Конго и начать серьёзные изучения под защитой европейских знамён, водружённых на всех главных берегах. Общество, полное решимости и отваги, общество иезуитов, занятое моральным завоеванием населения, оказало науке важные услуги. Первые факты естественной истории, собранные с пониманием дела, за морями, приходят к нам от иезуитов. Япония в особенности предоставила им интересные сообщения. Во времена, когда дипломатия ещё не была наукой, послы, будь то иезуиты или придворные люди, имели двойную миссию – поддерживать добрые отношения с иностранными государями и собирать точные сведения об экзотических произведениях: так, имя Бусбека, этого неутомимого ботаника, поверенного в делах Франции при Порте, неотделимо от имени Маттиоли; имя Пелиссье, французского посла в Венеции, неотделимо от имени Рондле: так, обязаны Сигизмунду фон Герберштейну, послу Максимилиана I при Василии IV, великом князе Московском, знанием литовского зубра и дикого быка, исходного типа домашнего быка. Труд Сигизмунда, Rerum moscovitarum commentarii, составленный одновременно с трудом Олауса Магнуса, архиепископа Упсальского, озаглавленным Historia de gentibus septentrionalibus, содействовал, вместе с последним, привлечению внимания публики к неисследованным странам. Олаус, обманутый преувеличенными или лживыми рассказами шведских беженцев в Италии, был гораздо менее правдив, чем Сигизмунд, и очаровал больше. Это Олаус приписывает росомахе инстинктивную мысль сдавливать свой желудок о дерево, чтобы освободиться от избытка пищи и поглотить новые яства; это он говорит о змеях длиной в полторы лье; даёт историю кракена, гигантского спрута, принятого некоторыми мореплавателями за остров и погружающегося в море после того, как на него бросили якорь… Географическая карта, опубликованная в Венеции, закрепила, популяризировала баснословные идеи Олауса Магнуса.
Путешествия и опыт: Бернар Палисси
Наконец, опыт, даваемый путешествиями, когда наблюдение приходит ему на помощь, человек гения собирался употребить его: около 1535 года из жалкой хижины в Перигоре, с сумой на плече, отправился простой работник двадцати пяти лет; он объехал Пиренеи, пересек Францию, Овернь, Дофине, Пуату, Бургундию, Франш-Конте, Лотарингию, Арденны, Шампань, Нидерланды, берега Рейна, занимаясь одновременно стеклоделием, портретной живописью и землемерием; изучая топографию, неровности почвы, природные диковинки; посещая каменоломни, рудники; опрашивая по очереди крестьян и природу и давая себе научное образование, с помощью одной лишь силы своего ума. Этого молодого человека звали Бернар Палисси. Его экскурсии завершились в 1539 году, когда, после нескольких лет размышлений и трудов, в течение которых он выучил, говорит он, науку с зубами, выражение мучительной истины, хорошо передающее его лишения, работник, горшечник, бедный черепичник из Перигора, без образования, без всякого понятия о литературе или истории, вырос на всю высоту первых учёных, первых художников мира. Он угадал основные законы, открытые три века спустя, и ждал лишь момента установить основы, на которых покоятся ещё геология, садоводство и некоторые части физики. Религиозные смуты, несчастья Палисси задержали на тридцать пять лет это проявление полезных истин; тридцать пять лет ожидания!.. Но убеждённость великого человека от этого стала лишь глубже, а его успех – вернее. Страдания, которые он испытывал, невообразимы; он сам оставил их трогательное описание: это один из наилучше написанных отрывков на нашем языке. Вынужденный постоянно повторять дорогостоящие попытки, чтобы получить эмали, секрет которых он имел задолго до того, как узнал их обжиг, он довершил своё разорение, как Георг Агрикола довершил своё, с уверенностью достичь конечного результата. Было много аналогии между этими двумя знаменитыми современниками. Активная эпоха их трудов полностью совпадает: Агрикола сделал в Саксонии для металлургии то, что во Франции совершил Палисси для эмалированной глины. Оба имели могущественных покровителей, щедрых Меценатов, которые, однако, оставались ниже требований науки и жестоких нужд, которые чувствовал гений в борьбе с невозможностями нищеты. Тем из своих друзей, кто советовал ему заниматься медициной, нежели продолжать дорогостоящие исследования, Агрикола отвечал: «С медициной дело обстоит как со священными орденами: это общие места человеческого разума; всякий посредственный ум может странствовать по ним на досуге. Но литература! Но науки! Лишь гений ведёт по ним, и лишь он имеет право там царствовать». По Кювье, Агрикола в минералогии – то же, чем был Конрад Геснер в зоологии. Химическая часть, особенно пробная часть металлургии, уже изложены им с бесконечной тщательностью и ясностью. Современники не сильно усовершенствовали их с тех пор. Первый труд Агриколы, светлая отправная точка, в форме диалога между Николаем Анконским, Иоганном Нэзиусом, его учителями, и химиком Бергманом, озаглавлен: Bergmannus, seu dialogus de re metallica. Он появился в Базеле в 1530 году; в Париже, в 1541; затем, в Лейпциге и Женеве. Его труды De ortu et causis subterraneorum, in folio; De re metallica, in folio, были опубликованы в Базеле в 1546 году, и его книга De animantibus subterraneis – в том же городе двумя годами позже. Они приобрели для своего автора величайшую, самую законную знаменитость. С них сделали несколько последовательных изданий; перевели их на немецкий; Венеция напечатала на итальянском языке труд De ortu et causis subterraneorum. Один лишь человек, более счастливый, не будучи богаче Агриколы, и шедший по той же линии, мог соперничать с ним славой; это был, как мы уже назвали, Конрад Геснер. Названный Плинием Германии, сокровищем удивительной эрудиции, к нему можно было бы применить эти слова, которые он, несомненно, заслужил больше, чем Казаубон: O bibliographorum quidquid est, assurgite huic tam colendo nomini! Родившийся в Цюрихе, но ученик школ Страсбурга, Парижа и Монпелье, Геснер по своему воспитанию принадлежит Франции в той же мере, что и Швейцарии; по порядку и методу, которые он вводит в свои труды, он даже гораздо ближе к французскому духу, чем к немецкому, и составляет почтенное исключение посреди беспорядочной груды неудобоваримых знаний, которые для забавы нагромождали его современники. Имеются от Геснера весьма важные труды по трём царствам природы. Однако, хотя его переписка свидетельствует о некоторых исследованиях относительно минералов, он занимался ими мало, будучи убеждён, что импульс, который придаст Агрикола этой части наук. Зоология и ботаника поглощали его по существу. Если он не установил в зоологии ни родов, ни систематической классификации, по крайней мере он часто указывает подлинные отношения, существующие между существами. Его работы о растениях не ниже по уровню, чем его работы по зоологии; быть может, он даже показывает в них более широкие и плодотворные взгляды. Подлинный создатель научной ботаники, Геснер открыл первым искусство определять растения посредством изучения органов плодоношения. Он указал несколько естественных семейств, признал свыше восьмисот новых видов и ввёл обычай применять к растениям имена знаменитых натуралистов. После различных учёных компиляций, ныне лишённых интереса; после изучения в их оригинальном тексте Аристотеля, Диоскорида, Теофраста, Плиния, Элиана, полное издание которых он дал с примечаниями; после консультаций с современниками, особенно с Кордом, Брассаволло и Трагусом; после неутомимых сборов растений во Франции, Германии, Эльзасе, Швейцарии, Италии, через Вогезы, Альпы и Юру; зная больше вещей, чем любой натуралист его эпохи; имея почти всегда рядом с собой рисовальщика и гравера, которым поручал представлять предметы, которые описывал, Геснер начал около 1550 года согласование многочисленных материалов, которые доставили ему его чтения, его поездки и его переписка с большинством учёных Европы. Он хотел опубликовать естественную историю известного мира, гигантское предприятие, но которое не должно считаться ниже ни его терпения, ни его гения. Геснер рассчитывал на долгую жизнь; небо сделало её для него слишком короткой, и его великий труд, о котором он, без сомнения, сожалел, что не занимался исключительно им, остался незавершённым. Первая книга Historia animalium, трактующая о живородящих четвероногих; вторая книга – о яйцеродных четвероногих; третья книга – о птицах; четвёртая книга – о рыбах и других водных животных, имели преимущество появиться на глазах автора, в Цюрихе, в 1551, 1554, 1555, 1558 гг.: даже история птиц была переведена почти сразу на немецкий язык Рудольфом Хойсслином; история рыб и история четвероногих – Конрадом Форрером, которые, печатая свой перевод в городе Цюрихе, где жил Геснер, давали текст столь же точный, как оригинальный. Животные расположены в алфавитном порядке их латинских названий, к которым автор добавляет названия, которые они носят на разных древних или современных языках; затем он описывает их, указывает их разновидности, их родину, их нравы, их привычки, их болезни, их пользу в домашнем хозяйстве, медицине и ремёслах; образы, которые они дали поэзии, красноречию, геральдическому искусству. Пассажи писателей древних, пассажи современных, которые могут иметь какое-либо отношение к рассматриваемому животному, верно приведены. С трудом можно представить эрудицию столь обширную, и вкус, который ею руководит, не менее достоин восхищения. Этот поразительный репертуар, основа всех трудов, опубликованных с тех пор по зоологии, – превосходный путеводитель, откуда многие люди заимствуют своё искусственное знание. Ясность, точность, добросовестность, тонкость взглядов Конрада Геснера позволяют ему до сих пор доминировать на горизонте науки. Он проделал аналогичную работу по растительному царству, проконсультировал двести шестьдесят авторов, собрал тысячу пятьсот превосходных рисунков, большей частью гравированных, и составил множество заметок. В декабре 1565 года, когда он увидел приближение смерти, он призвал к своему ложу Гаспара Вольфа, своего возлюбленного ученика, завещал ему свои рукописи и поручил опубликовать из них то, что тот сочтёт полезным. Вольф издал гораздо позже часть истории животных, касающуюся змей, и продал за ничтожную сумму в сто пятьдесят флоринов Иоахиму Камерарию всё, что смог собрать из фрагментов и таблиц Геснера, относящихся к растениям. Исследования о насекомых потеряны; его идеи об окаменелостях, петрификациях и кристаллах суммированы в конце сборника под названием De omni rerum fossilium genere, etc., который он велел напечатать в 1555 году, Цюрих, in-8°. Чтобы хорошо знать, ценить этого прославленного натуралиста, нужно было бы прочитать все его труды; нужно было бы следовать за ним через необъятность его переписки, подлинной научной сети, связывавшей между собой разные части Европы; которая из множества прилежных наблюдателей, рассеянных по миру, образовывала связку нравственных сил, направленных к одной цели. На наиболее активный период трудов Геснера приходятся плодотворные путешествия Бенцони в Америку; Белона, Фюме, Пьера Жиля, Теве в Левант; путешествия англичанина Уильяма Тёрнера, пруссака Виланда, Альдрованди, Рондле и Иеронима Кардана; это эпоха сборов растений Никола Мутрони и Марауды как в Швейцарии, так и в Италии; Додонса, который в течение тридцати шести лет объезжал Дофине и соседние провинции; Гийома дю Шуля, на горе Пилат, где его предшествовал Конрад Геснер; странствие, считавшееся до тех пор опасным, окружённое ловушками злых духов и которое нельзя было совершить без разрешения, должным образом заверенного правительством Люцерна. С той же целью научных занятий Адам Лоницер объезжал берега Майна; Додонэус, или Додоэнс, Бельгию и Голландию. Это время, когда развилась мысль о коллекциях; когда кабинет каждого наблюдателя становился собранием воспоминаний, собранием титулов, доказательств и примеров. Приписывают Геснеру идею первого кабинета естественной истории; ошибка: та же идея должна была родиться спонтанно у всякого, кто путешествовал с серьёзной целью. Наш Палисси, наш Амбруаз Паре, который, однако, не был великим натуралистом, завели себе кабинет редкостей прежде, чем Геснер подумал начать свой. Существовали, без сомнения, и многие другие аналогичные собрания; натуралист, если только не осуждал себя на печальную роль компилятора, не мог писать, не имея перед глазами своих доказательств.
