Фердинанд Сере – Средневековье и Ренессанс. Том 4 (страница 11)

Когда власть не вмешивалась, чтобы остановить эти дерзкие умы, народное мнение, судья, быть может, более неумолимый, клеймило их именем выдающихся магов. Альберт Немецкий, Раймунд Луллий, Роджер Бэкон и столь многие другие, чьи сочинения были знамениты в древности, сегодня предстают в глазах многих людей лишь как несчастные адепты оккультной философии. Один – восхитительный энциклопедист, другой – глубокий философ, последний – возвышенный изобретатель, и о всех трех можно было бы почти сказать то, что Кювье сказал об одном из них: они были велики, но имели недостаток, что слишком далеко опередили свой век.

Один из самых странных фактов, которые можно констатировать в истории магии, – это невероятное развитие, которое внезапно приняли связанные с ней учения в эпоху, когда проявилось реальное совершенствование в занятиях, и вследствие первых усилий нарождающегося книгопечатания. Все тайны тогда раскрываются, и также все битвы начинаются; но если появляются трактаты, подобные сочинениям Кардана, Парацельса, Корнелия Агриппы, то также печатаются «Молот ведьм», книга дель Рио и тот трактат «О непостоянстве демонов», в котором Пьер де Ланкр хвастается, что был более неумолим, чем инквизиция! Дерзкие мыслители, неумолимые судьи, кровавые казни – все это кажется сном для мира грез, как говорит автор «Агасвера». Попытаемся провести мысль читателя сквозь все эти иллюзии.

ОНИРОКРИТИЯ. – В самом себе, в собственных иллюзиях своей природы человек пытался сначала обнаружить сверхъестественного проводника, который должен был вести его в поисках будущего. Египтяне, евреи, греки, как известно, свели искусство толкования сновидений в совокупность учений. Онирокрития, обозначаемая также именем Ониромантии, от греческого ὄνειρος, насчитывала в древности многочисленных адептов, и можно сказать, что в этом пункте мистические учения античности передались в Средневековье с тем большей надежностью, что, вопрошая священные книги, находили там вполне естественно право полагаться на этот род оракула, который Церковь не могла абсолютно осудить. В первые века христианства выдающийся ум, поэт, сумевший облечь некоторые учения, заимствованные у Платона, в поистине великолепный язык, Синезий, наконец, осмелился составить трактат «О сновидениях», где античные грезы были, можно сказать, освящены вполне христианской мыслью возвышенного истолкователя святых таинств. Написав этот трактат «О сновидениях», епископ Птолемаидский дал моду этому роду гадания; но этот новый онирокритик зашел весьма далеко в своем учении, поскольку сделал из него науку индивидуального наблюдения и предписал каждому адепту тщательно наблюдать свои ночные иллюзии, чтобы извлекать из них предзнаменования тем более верные, что они будут основываться на большем числе появлений. Согласно Синезию, следовательно, каждый смертный обладает в себе великим искусством читать будущее, учение, весьма отличное от того, которое было выдвинуто одним из знаменитейших Отцов, которыми гордится Церковь. Святой Григорий Нисский, противник Онироскопов, видел в сновидениях лишь преходящее потрясение способностей души, вызванное воспоминанием об эмоциях, которые только что испытали, и он поэтически сравнивал дух человека, взволнованный сновидением, со струной арфы, только что издавшей звук и все еще вибрирующей, когда звук исчез.

Подчиняясь решениям авторитетов, которых уважал, но увлекаемый этой потребностью проникнуть в будущее, которая проявлялась во все эпохи, Средневековье допускало три великих раздела в ониромантии: божественные сновидения, естественные сновидения, сновидения, исходящие от демона. Но если первые принимались как драгоценные предупреждения неба, толкование которых могло быть доверено теологу, истинному врачу души, если вторые ставились в ряд самых невинных эмоций, то третьи внушали слишком много ужаса, чтобы искали их объяснения: к тому же столько трудностей окружало спасительное объяснение божественных предупреждений, что сначала благоразумная осторожность была наложена на тех, кто делался их толкователями; вскоре даже Церковь вооружилась строгостью против сновидений и видела в онирокритии лишь осуждаемую ветвь оккультных наук. Если Схолиаст святого Иоанна Лествичника объявил, что должно пользоваться великой осмотрительностью, чтобы хорошо судить о том, что происходит с нами во сне, и что, поскольку причина сновидений неопределенна, не следует на них никак останавливаться, потому что немногим людям дано хорошо судить о них, то святой Григорий объявил, что ночные видения, вопрошаемые как предзнаменование и образующие ветвь гадания, были отвратительны, и в эпоху, когда, собственно, начинается Средневековье, в первой половине девятого века, шестой собор в Париже положительно осудил искусство гадать по сновидениям как влекущее поистине пагубные результаты и как могущее быть рассмотренным наравне с гибельными учениями язычества. Мы удовлетворимся цитированием этого столь ясного осуждения, которое было, впрочем, чистым выражением Капитулярия Григория II; нам было бы легко накопить здесь авторитеты: не было бы более убедительного. Искусство толкования сновидений для чтения будущего или для открытия сокровищ оттого не менее культивировалось в течение всего Средневековья, и, хотя до Арнольда из Виллановы не знали абсолютно специального трактата по этой важной материи, когда ученый майоркинец дал свой трактат «Об истолковании сновидений» («Libellus de somniorum interpretatione»), свет воссиял для адептов среди этих густых мраков. Арнольд из Виллановы прожил, вероятно, до 1314 года, и следует предположить, что он оказал невероятное влияние на онирокритию Средневековья; но, двумя веками позже, Венеция, издав под названием «Oneirocriticon» апокрифический трактат, приписываемый Артемидору, этого эфесского философа, который жил, как полагают, во времена Антонина Пия, сделала, в действительности, отныне популярным толкователем, онирокритиком по преимуществу, которого консультировали по всей Европе, как только речь шла о толковании сновидений, и он сохранял эту милость далеко за пределами шестнадцатого века. Знаменитая книга Апомазора, «Дворец принца сна» Мирбеля, «Догадки» Убальдо Кассины и столь многие другие трактаты онирокритии никогда не обретали, в различные эпохи, невероятную моду, которая пристала к книге Артемидора с 1518 года, точной даты ее первого появления.

Не ожидают, без сомнения, что мы рассмотрим даже кратко различные системы толкования, употреблявшиеся в Средние века; ониромантия не предоставляла тогда, без сомнения, как то имело место в древнем Египте, Артомимов, или назначенных прорицателей, восседавших в королевских советах. Не различали, как у греков, Ониропола от Онироманта, то есть сновидца, толкующего собственные сновидения, от прорицателя, объяснявшего сновидения, которые ему приходили рассказывать; однако были люди, которые, обученные в школе Арнольда из Виллановы, относились к этой последней категории и основывались в своих объяснениях главным образом на принципах античности. Принадлежит ли он времени Антонина Пия или более поздней эпохе, Артемидор не представляется нам сделавшим очень большие усилия, чтобы установить свою онирокритическую теорию на научном основании высокого значения; он действует посредством некоего подобия аналогии, без сомнения, но также иногда его выводы весьма странны. Если кажется вполне естественным, например, что человек, который во сне восхищался красотой своих волос и завитками изящной прически, видит в этом достаточно невинном сновидении предзнаменование процветающего состояния; если беспорядок его волос достаточно указывает другому на несчастный исход какого-либо дела, то представляется более необычайным, что венок из цветов, носимый вне их сезона, становится знаком глубокой скорби; не то же самое, правда, когда гирлянда, которой украшают свой лоб, состоит из цветов, появившихся в эпоху, когда сновидение посетило вас. Это, без сомнения, поэтическая формула языка, употреблявшаяся у восточных народов, которая заставляет толковать потерю глаз немедленной потерей детей того, кто видел сон. Правда, что в этой системе глаза относятся к детям, как голова – к отцу семейства; руки – к братьям; ноги – к слугам; правая рука – к матери, сыновьям, друзьям; левая рука – к жене, возлюбленной, дочери. Если бы мы вышли за пределы теорий эфесского толкователя, аналогии были бы, может быть, более отмеченными, они определенно не были бы более разумными. Иероним Кардан, умелый миланский врач, пришел, наконец, привнести свой авторитет, чтобы установить значительность ночных видений и наложить новые законы на их толкователей. Он поставил сначала в принципе, что сновидения, случившиеся летом, предлагают предзнаменования более верные, чем те, что проявляются зимой; он установил затем разделение, вполне рациональное по его мнению, по крайней мере в природе сновидений, согласно часам, когда они становятся предупреждением: до восхода солнца они предвещают будущее; в момент восхода – настоящее; те, что приходят перед закатом светила, возвещают прошлое.

Если хотят, однако, серьезно обратить внимание на влияние, которое Плиний оказывал на все Средневековье, можно предположить, что учение, толковавшее сновидения по противоположности, имело не одного приверженца среди эрудитов той эпохи; оно, кажется, преобладает еще и сегодня и проявляется во многих местах в этой знаменитой книге вульгарной онирокритии, которая озаглавлена «Ключ к сновидениям».