Фердинанд Сере – Средневековье и Ренессанс. Том 4 (страница 10)

Однако мы не можем скрывать от себя, что, достигнув этой великой эпохи социального обновления, которую только что обозначили, гораздо менее у людей, сколь бы выдающимися они ни были, чем у совокупностей учений, какую бы путаницу они ни представляли, следует искать истоки, из которых складывается обширное целое магических наук. Высказывая столь кратко такое мнение, мы имеем лишь одну цель – точнее выразить одним словом интерес, связанный сначала с изучением каббалы, а позднее, или, можно сказать, одновременно, с изучением Талмуда. Здесь позитивные даты не лишены важности; однако иногда они отсутствуют; но если верно, как полагает один весьма компетентный ученый в такого рода материях, что каббала, которую можно возвести до вавилонского плена, обрела свою форму лишь под влиянием иудейских школ Александрии; если кажется достоверным, что в первой четверти третьего века раввин Иуда собрал предания, составившие Мишну, в то время как Иерусалимская Гемара, образующая часть Талмуда, была завершена, вероятно, во второй половине четвертого века; эти простые хронологические указания, к которым мы вскоре вернемся, достаточны, чтобы обозначить, из какого источника черпали пылкие и любознательные умы, уставшие от догматических учений античности и стремившиеся объяснить чудеса творения прямым влиянием демонов или даже второстепенных разумов, которых они делали своими посланцами. Последователи этой дерзкой науки не отступали перед идеей стать выше духов, которых они вызывали, подобно тем Муни, суровым аскетам индийской теогонии, которые, присваивая себе сверхъестественную власть посредством умерщвления плоти, хвастались, что заставляют небесные силы двигаться по своей воле. Чтили ли они или боролись с этими мириадами гениев, обозначаемых именами Амшаспандов, Феруэров, Изедов, Эонов, заимствованными из персидской религии или из Гнозиса, склонялись ли они перед учениями приверженцев каббалы или Талмуда, люди, жившие до тринадцатого века, собирали обильную жатву поэтических идей, исходивших главным образом с Востока, и которые, тайно соединяясь с некоторыми тайнами христианства, составляли, по крайней мере в лучшей своей части, магические учения Средневековья.

Но эта сокрытая работа, чье воздействие было столь медленным, стала тайной для тех самых, кто предавался исследованиям, необходимым для изучения оккультных наук.

Самым ученым скоро недоставало нити в этом лабиринте, и, кроме того, рядом с этим чисто научным движением, рожденным дерзкими спекуляциями некоторых эрудитов, среди населения Европы развился вкус к чудесному, рожденному местными легендами, увлечение страшными вызовами, зловещая надежда на вмешательство демонов христианства, которые вскоре составили некий род народной магии, более активной, более живучей, если можно употребить этот термин, чем оккультная философия, и которая имела свою основу не только в первобытных суевериях Галлии, но также в мрачных тайнах северных мифологий. Она должна была обрести, собственно, более дикую энергию с того дня, когда народы Севера и даже некоторые азиатские народы пришли призывать своих богов на наших землях и произносить свои страшные заклинания в местах, еще недавно одушевленных подчас столь светлыми воспоминаниями о язычестве. Справедливо сказано, говоря об одной из наименее оцененных и наиболее древних книг скандинавской мифологии: «Конец Хавамаля – это небольшой трактат о магии, излагающий сверхъестественные эффекты силы рун: там находятся истоки большинства суеверных идей Средневековья; там видны в зародыше те вещи, которые, смешанные позднее с другими идеями, сохраненными преданием античности или пришедшими с Востока, составили колдовство». (Ж. Ж. АМПЕР, Поэзия Севера, в «Ревю де Де Монд».)

В этой столь странной, столь разнообразной, столь неоднородной, можно сказать, смеси суеверных верований и полуфилософских, полурелигиозных учений, не вполне разработанных, собственно феерия должна была по необходимости играть важную роль. Она оказывала на идеи во Франции тем более прямое воздействие, что имела свое происхождение в первобытных мифах, в самых народных легендах страны. В самом деле, если бы мы сегодня имели притязание восстановить во всех деталях мифологию Галлии и Германии, Феи, Эльфы, Сулевы, Кобольды, Дуэргары, Тролли и столь многие другие сверхъестественные существа играли бы там роль, занимали бы место, которые, хотя еще и не вполне определены или достаточно объяснены, тем не менее составляют еще и сегодня чудесный мир, в котором народ ищет свою поэзию, а поэт – воспоминание.

Мы встретим позднее эти непостоянные легионы, хорошо известные каббалистам Средневековья и все еще населяющие наши земли столь многочисленными фантастическими созданиями. Наше намерение, прежде чем завершить это краткое введение, состоит главным образом в том, чтобы указать влияния, преобразования, которые должны были претерпеть оккультные науки и которые привели к различным фазам, отметившим их развитие; для этого нам следует вернуться в ученое движение и вновь оказаться среди тех ученых, которые, устав от подчас бесплодных дискуссий Школы или грез античности, намеревались вновь вопрошать великолепный мир Востока.

Сегодня нет более сомнений: Средневековье, унаследовав разнообразные формулы магии и гадания, принятые халдеями, иудеями, греками и римлянами, оживившись поэтическими верованиями, сохраненными бретонскими певцами или приверженцами Одина, Средневековье соединило эти элементы, вышедшие из столь разных школ, и объединило их с принципами, принесенными арабами в Испанию. Если даже верить некоторым историкам, в одиннадцатом веке на Пиренеях существовали школы, где преподавали науки, предназначенные для познания будущего и посвящения в прочие чудеса сверхъестественного мира. Школа Кордовы была, говорят, самой знаменитой в этом роде, и туда отправился учиться монах Герберт, чья слава распространилась по всему христианскому миру под именем Сильвестра II. Демонографы неизменно вносили этого папу в число тех, кто был обязан своим возвышением таинственному договору, от роковой катастрофы которого вся их власть не могла отвратить, но они также не преминули привести этот столь алчущий знаний ум в среду мавританских школ, среди тех людей, которые умели облекать науки античности чудесами восточной поэзии. Что касается нас, вполне веря в усилия пылкого ума, который шел испрашивать у мусульман того, чего еще не находил у христиан, мы не можем принять утверждение, которое таким образом произвольно учреждает в Испании публичное преподавание самых грозных наук и которое извлекает из самой тайны, составляющей его высшую силу, учение, по существу сокрытое, чтобы сделать его достоянием всех. Наиболее вероятно то, что в преподавании, каким оно практиковалось тогда у арабов, чудесное вполне естественно смешивалось с самыми абстрактными теориями, даже с самыми позитивными исследованиями. Так родилась у простонародья, и особенно на Севере Европы, мысль, что в мусульманской части полуострова существует школа, где публично преподают искусство вызывать духов или читать будущее. Однако мы имели бы ложное представление об интеллектуальном движении той эпохи, если бы ограничили его трудами на Пиренейском полуострове; не следует забывать, что если монах Герберт шел вдохновляться наставлениями Кордовы, то величайший математик-космограф того века, Идриси, пришел испрашивать покровительства у короля Рожера Сицилийского, и его обширные труды, его серебряные диски, чья слава дошла до нас, распространяя определенные астрономические знания, придали видимость науки столь лживым грезам астрологии. Весьма примечательный факт, по существу связанный с нашей темой, состоит в том, что двумя веками позже первым инструментом изучения для проникновения в тайны сокрытых наук был, наряду с латынью, арабский язык. В самом деле, в то время как в первой половине шестнадцатого века Кленару не удавалось найти в Европе профессора, который бы обучил его этому языку; в конце тринадцатого века Джеффри из Уотерфорда, доминиканец, знал арабский достаточно хорошо, чтобы изменить перевод «Тайны тайн» («Secretum secretorum» или «De regimine principum»). Эта книга, столь произвольно приписываемая Аристотелю и которая, если она оказала реальное влияние на Средневековье, была обязана этим в значительной степени восточным народам, полностью стала достоянием широкой публики лишь благодаря эрудиции христианского монаха. Мы могли бы умножить эти примеры: мы ограничимся фактами, собранными здесь; они достаточны, чтобы направлять мысль в течение этих темных времен и указывать один из путей, которым следовал человеческий дух той эпохи в изучении оккультных наук.

Начиная с периода появления великих средневековых энциклопедий, герметическая философия, судебная астрология, теургия и все прочие ветви магии смешались, можно сказать, несмотря на громы Церкви, с занятиями, покровительствуемыми Школой. Чтобы обрести уверенность в этом факте, достаточно бросить взгляд на прекрасную рукописную книгу, содержащую «Тайны природы», или на ту странную поэму, которую обозначали в тринадцатом веке под названием «Образ мира»; и один из авторов этих поэтических итальянских энциклопедий, столь распространенных в Средние века, Чекко д'Асколи, даже поплатился жизнью за свои каббалистические дерзания и был сожжен в 1327 году на поле Флор в Риме, уличенный в незаконном общении с демонами.