Феникс Фламм – Тень на альбедо (страница 7)

— И помните: я не верю в чудеса. Но я верю, что Вселенная устроена сложнее, чем наши учебники. Если там, на глубине, окажется что-то, что не укладывается в привычную картину мира, — я хочу знать об этом первым. И я хочу, чтобы мы были готовы. Ко всему.

Он вышел, и за ним, словно тени, последовали трое помощников.

В кабинете остались Шеремет, Огарёв, Круглов, Разумовский и Воронцов. Несколько секунд они смотрели друг на друга.

Первым нарушил молчание Разумовский. Он подошёл к Круглову и, чуть понизив голос, произнёс (но так, что это было хорошо слышно всем присутствующим):

— Виктор Сергеевич, у меня к вам личная просьба. Если ваш Решетников снова услышит то, что слышал в Сибири, — дайте мне знать. Раньше, чем Огарёву.

Круглов хотел возразить, но Разумовский уже отошёл.

Шеремет грузно поднялся и направился к выходу, бросив Огарёву:

— Валерий Иванович, зайдите ко мне через час. Обсудим детали по экипажу.

Огарёв кивнул. Потом повернулся к Круглову.

— Ну что, Виктор Сергеевич. Похоже, нам с вами предстоит работать в одной упряжке. Постараемся не перегрызть друг другу глотки раньше времени.

— Постараемся, — сухо ответил Круглов. — Но помните, Валерий Иванович: там, в Кабео, будет не политика. Там будет настоящая, живая, непредсказуемая глубина. И если вы попытаетесь её «причесать» под свои отчёты, она вам этого не простит. И нам всем — тоже.

Огарёв ничего не ответил. Он взял свою папку и вышел.

Круглов ещё долго стоял у окна, глядя на заснеженную площадь и думая о восьми лицах, которые только что показывали Президенту. О восьми судьбах, которые он, по сути, отправлял в неизвестность. В вечную ледяную тьму Кабео, где их ждало нечто, чему ещё не придумали названия.

Он не был суеверен. Но в этот момент ему отчаянно, до дрожи захотелось, чтобы всё обошлось. Чтобы глубина промолчала. Чтобы он ошибся.

Но он знал, знал всем своим существом учёного и человека: глубина не промолчит.

Она уже подала голос.

Глава 3. Завершение переподготовки

Сибирь, учебный центр «Глубина». 20 марта 2064 года

Полигон располагался в ста километрах от Норильска, там, где дороги кончались и начиналась тундра. Когда-то здесь был рудник — штольни, подъёмники, бараки для заключённых. Потом рудник закрыли, а в девяностых переоборудовали в испытательный комплекс для геофизических исследований.

К 2064 году «Глубина» стала лучшим полигоном в Евразии для отработки технологий бурения в экстремальных условиях.

Алексей Решетников сидел в комнате для инструкторов на втором этаже и смотрел на экран. Графики акустического шума ползли слева направо, ровные, почти спокойные. Восемь утра. За окном — полярный день, солнце висело низко над горизонтом и не собиралось ни садиться, ни подниматься выше. Время здесь потеряло смысл.

Он находился здесь уже одиннадцать месяцев.

После Сибири. После того, как зонд ушёл в каверну на пятнадцати километрах, а данные ушли в архив под грифом «секретно».

Официально он проходил переподготовку. Новые алгоритмы фильтрации, свежие версии нейросетей, методики работы с цифровыми двойниками. Преподаватели хвалили. Коллеги завидовали. Начальство писало рапорты о «высоком уровне профессионализма».

Но Решетников знал правду. Его убрали с испытаний, потому что он задавал неудобные вопросы. Потому что после аварии он не мог спать. Потому что каждую ночь он слышал этот шум.

Низкочастотный гул. Период — сто сорок минут. Идеальный ритм, который нейросеть назвала артефактом, а Решетников пропустил.

Он не спал уже третьи сутки. Пил кофе, пересматривал старые записи, гонял фильтры, менял параметры. Пытался найти то, что упустил год назад. Находил только белый шум и собственную усталость.

В дверь постучали, не дожидаясь ответа.

— Решетников, — инструктор просунул голову в комнату. — К тебе приехали.

— Кто?

— Не знаю. Из Москвы.

Решетников выключил монитор. Встал. Поправил ворот рубашки.

В «Глубину» просто так не приезжали.

В комнате для переговоров на первом этаже его ждал Огарёв.

Валерий Иванович Огарёв, заместитель главы космического агентства. Пятьдесят три года, серый костюм, идеальный пробор, лицо, которое ничего не выражало. Рядом с ним — незнакомый мужчина в гражданском, с планшетом и взглядом человека, привыкшего считать чужие деньги.

Решетников вошёл. Не поздоровался. Сел напротив.

Огарёв тоже не поздоровался. Он открыл планшет, пролистал несколько страниц, поднял глаза.

— Алексей Решетников?

— Да.

— Проект «Заслон-Л». Бурение Луны в кратере Кабео. Десять километров. Вы назначаетесь старшим ГАО-инженером.

Решетников молчал.

— Вы что-то хотите сказать?

— Я на переподготовке.

— Переподготовка заканчивается через две недели. Мы вас отзываем.

— По чьему распоряжению?

— По моему. — Огарёв говорил ровно, без нажима. — И по распоряжению людей, которые утверждают бюджеты.

Он подвинул планшет к Решетникову.

— Приказ о зачислении в состав экипажа.

Решетников не взял планшет.

— Я не поеду.

Огарёв посмотрел на него. Без удивления. Без раздражения. Просто посмотрел.

— Не поедете?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я провалился на прошлом проекте. Зонд погиб. Данные потеряны. Я не имею права…

— Кто вам сказал, что вы провалились? — перебил Огарёв.

— Я сам знаю.

— Комиссия не нашла вашей вины. Техническая авария. Естественная деформация породы. Выводы учтены.

— Комиссия не нашла, — согласился Решетников. — А я нашёл.

— Что именно?

Решетников помолчал.

— Я пропустил сигнал. На двенадцати километрах появился низкочастотный гул. Нейросеть определила его как артефакт. Я согласился. Через час зонд ушёл в каверну.

— Вы уверены, что это был не артефакт?

— Нет. Но я должен был остановиться. Проверить. Перепроверить.

— Вы не остановились. И теперь не хотите ехать на Луну, потому что боитесь повторить ошибку?