Феникс Фламм – Тень на альбедо (страница 5)

— Он провалился один раз, — медленно произнёс он. — Да. Но он единственный, кто услышал предупреждение до того, как всё рухнуло. В Сибири другие эксперты, более титулованные и самоуверенные, списали тот шум на артефакт. А он сомневался. Он чувствовал. И это, Виктор Сергеевич, дорогого стоит.

Круглов хотел возразить, но лифт мягко звякнул, и двери его разъехались в стороны. Огарёв шагнул внутрь.

— Завтра в Кремле закрытое совещание, — бросил он через плечо. — Президент утвердит проект «Заслон». А вы, Виктор Сергеевич, займётесь подбором команды. Восемь человек. Лучшие из лучших. На вас вся надежда.

— А вы? — спросил Круглов в спину уходящему.

— Я? — Огарёв, уже почти скрытый дверями, чуть повернул голову. — Я буду вашим куратором. Здесь, на грешной Земле. Кому-то ведь надо будет отвечать перед начальством.

Двери закрылись, отрезав его.

Круглов остался один в пустом коридоре, глядя на табличку с названием зала, где только что решили, что Луна будет покорена на светлой, солнечной стороне.

Он знал, что это решение — роковая ошибка.

Но он ещё не знал, не мог знать, насколько чудовищной окажется эта ошибка.

Глава 2. Кабинет, где не любят сюрпризы

Москва, Кремль. 17 марта 2064 года

В кабинете на третьем этаже Сенатского дворца пахло старым деревом, хорошим табаком и той особой, почти осязаемой властью, которая, казалось, впиталась в стены за долгие десятилетия. Высокие окна выходили на заснеженную Ивановскую площадь, но тяжёлые бордовые шторы были задёрнуты — не от солнца (его в этот мартовский день почти не было), а по давней привычке к закрытости, к тому, чтобы ни один случайный луч, ни один посторонний взгляд не проник в святая святых.

За длинным овальным столом сидели те, кто решал судьбы.

Во главе, в кресле с высокой резной спинкой, — Президент. Сухой, поджарый, с лицом, на котором годы оставили не столько морщины, сколько застывшее выражение человека, привыкшего слушать и не спешить с ответом. Он курил тонкую сигарету, пуская дым к лепному потолку, и смотрел на говорившего с тем особым, ничего не выражающим вниманием, которое так ценится в большой политике.

По правую руку от него — глава Роскосмоса Леонид Борисович Шеремет. Грузный, начинающий лысеть мужчина лет шестидесяти, с тяжёлым, словно вырубленным из дубовой колоды лицом и маленькими, цепкими, всё подмечающими глазами. Он руководил агентством уже восемь лет, пережил трёх премьеров, два экономических кризиса и один крупный международный скандал, выйдя из каждого испытания ещё более влиятельным, чем прежде.

Рядом с Шереметом — его заместитель Валерий Иванович Огарёв. Прямой как штык, в своём неизменном сером костюме, с идеальным, волосок к волоску, пробором. Он сидел чуть позади шефа, как и положено заму, но в его позе, в том, как он держал дорогую перьевую ручку — единственный предмет роскоши, который он себе позволял, — чувствовалась особая, скрытая значительность.

По левую руку от Президента — генерал-полковник Андрей Дмитриевич Разумовский, директор Службы внешней разведки. Сухощавый, с аристократически узким лицом, на котором выделялись необычайно светлые, почти прозрачные глаза. Он производил впечатление человека, который знает о каждом присутствующем нечто такое, чего тот сам о себе не знает.

Рядом с Разумовским — министр иностранных дел Сергей Эдуардович Воронцов. Круглолицый, улыбчивый, с мягкими, почти женственными манерами и голосом, который мог вкрадчиво мурлыкать или, напротив, греметь, как иерихонская труба. Сейчас он задумчиво рисовал что-то в блокноте, время от времени поднимая глаза на говорившего.

Чуть поодаль, не за столом, а на стуле у стены, сидел академик Виктор Сергеевич Круглов. Он не был постоянным членом этого высокого собрания. Его пригласили как научного руководителя проекта — чтобы слушал, отвечал на вопросы по существу и не лез в политику. Он и не лез. Сидел, сложив руки на коленях, и ждал своего часа.

Дальше, вдоль стен, расположились люди в штатском, но с военной выправкой — помощники, референты, офицеры безопасности. Три человека. Они не произносили ни слова, но их присутствие напоминало: каждое сказанное здесь слово останется в этих стенах навсегда.

— Леонид Борисович, начнём. Что там у нас под Кабео? — начал Президент без всякого вступления.

Шеремет грузно поднялся из-за стола, одёрнул пиджак и неторопливо, с достоинством человека, привыкшего докладывать первым лицам, прошёл к большому настенному экрану. Там уже застыла схема лунного кратера Кабео — чёрная чаша, окружённая серебристыми валами, словно вход в преисподнюю, присыпанный пеплом.

— Глубина залегания льда по уточнённым данным — от ста до двухсот метров, — рокотал его бас. — Это верхний слой. Дальше — базальтовая подушка, примерно два километра. Под ней — первичная кора. Четыре с половиной миллиарда лет. И там, на глубине от семи до десяти километров, — геофизические аномалии. Природа неизвестна.

Президент выпустил струйку дыма.

— Что значит «неизвестна», Леонид Борисович?

Шеремет чуть повернул голову к Круглову.

— Виктор Сергеевич, объясните.

Круглов поднялся. Он не стал выходить к экрану — говорил с места, тихо, но внятно.

— Есть основания полагать, что это не просто пустоты или залежи руды. Спектральный анализ показывает структуры, которые ведут себя не так, как должна вести себя мёртвая материя.

В кабинете повисла тишина. Такая плотная, что слышно было, как потрескивает сигарета в пальцах Президента.

— Виктор Сергеевич увлекается, — негромко, почти ласково произнёс Огарёв. — Это его право как учёного. Но я, как куратор проекта, хочу сразу расставить точки над «i». Наша задача — пробурить скважину глубиной десять километров, взять образцы, провести стандартный комплекс исследований и вернуться. Без сенсаций. Без «необъяснимого». Без того, что потом придётся оправдывать перед всем миром.

Круглов вспыхнул.

— Валерий Иванович, вы предлагаете нам зажмуриться? Это не наука. Это…

— Это политика, — перебил его Огарёв. — После Женевы мы ходим по лезвию ножа. Мир выбрал Малаперт. Нас оставили в стороне. «Заслон-Л» — это демонстрация того, что Россия способна в одиночку сделать то, от чего отказались все остальные. И если мы привезём оттуда не образцы базальта, а сказки про «живую Луну», нас просто сожрут.

— Валерий Иванович прав, — подал голос Воронцов. — В Женеве мы потерпели дипломатическое поражение. Тридцать один голос против двенадцати — это разгром. Сейчас каждое наше действие рассматривается под микроскопом. Любая ошибка будет раздута до международного скандала. Мы должны быть кристально чисты.

Круглов хотел возразить, но Президент поднял руку, и все замолчали.

— Достаточно. Я услышал обе позиции. Теперь скажу, как будет. — Он обвёл взглядом собравшихся. — Проект должен быть безупречен с точки зрения отчётности. Никаких утечек, никакой «мистики» в официальных сводках. За это отвечает Валерий Иванович. — Огарёв чуть заметно кивнул. — Но если там действительно окажется нечто… необычное, я хочу знать об этом первым. От вас. Лично. Понятно?

Круглов выпрямился.

— Так точно.

— Вот и договорились. — Президент затушил сигарету и повернулся к Шеремету. — Леонид Борисович, продолжайте. Теперь — люди. Представьте экипаж.

Шеремет, всё ещё стоявший у экрана, чуть перевёл дух и кивнул невидимому помощнику. Слайд с разрезом кратера сменился фотографией мужчины с тяжёлым, будто высеченным из гранита лицом, коротким ёжиком седых волос и глазами, которые, казалось, видели всё.

— Экипаж «Заслон-Л», — объявил он. — Восемь человек. Каждый — лучший в своей области. Я лично утверждал каждую кандидатуру.

— Командир миссии — Андрей Рогов. Капитан первого ранга в отставке. Служил на Северном флоте, командовал атомным подводным крейсером. Шесть автономных походов, три из них — подо льдами Арктики. После увольнения прошёл переподготовку по космическому профилю. Две миссии на лунную орбитальную станцию «Причал-2». Общий налёт — сто двадцать суток. Опыт внешних работ в открытом космосе. — Шеремет сделал паузу. — С Роговым я беседовал лично. Трижды. Человек, который провёл полгода подо льдами Арктики, не дрогнет в лунном кратере. Жёсткий, но справедливый. Экипаж его уважает.

Он перелистнул слайд. На экране возник молодой ещё мужчина, чуть за тридцать, но в глазах — странная, не по возрасту глубокая тень.

— Старший ГАО-инженер — Алексей Решетников. Лучший в стране специалист по геоакустике. Налёт — девяносто суток на лунной орбите. Год назад пережил аварию на сибирском полигоне. Многие хотели списать его — слишком нервный, слишком тонкий. Но я настоял. Потому что он единственный, кто усомнился в данных до того, как всё рухнуло. Нам нужен человек, который не боится усомниться. Особенно там, в Кабео.

Президент чуть прищурился.

— Не сломается? Всё-таки травма.

— Не сломается, — твёрдо ответил Шеремет. — Перегорел, но из огня вышел крепче. Я за него ручаюсь.

Следующий слайд — коренастый, широколицый мужчина с насмешливым прищуром и окладистой рыжеватой бородой.

— Второй ГАО-инженер — Михаил Сафронов. Налёт — сто десять суток, из них сорок — на лунной поверхности. Знает грунт не по учебникам. Практик, скептик. Полная противоположность Решетникову. Если Решетников слышит в шуме симфонию, Сафронов ищет короткое замыкание. Будут спорить — и это правильно. В споре рождается истина.