Феникс Фламм – Тень на альбедо (страница 3)

Он поднял глаза на Харрис. Она как раз перелистнула слайд, и теперь экран украшала аккуратная, разноцветная, словно детский конструктор, схема буровой установки. Подписи были только на английском.

— Вопросы? — спросила она, обводя зал взглядом победительницы.

Представитель Японии, сухой, как осенний лист, старик с бесстрастным лицом, поднял табличку со своим номером.

— Доктор Харрис, — его голос был тих, но каждое слово падало в тишину, как камень в колодец. — Как вы намерены решать фундаментальную проблему термоциклирования?

Харрис помедлила лишь долю секунды.

— Мы провели исчерпывающее моделирование. Да, признаю, перепад температур создаёт известные риски. Но мы компенсируем их за счёт активной терморегуляции и применения особых сверхпрочных сплавов, разработанных в рамках нашей программы…

— Каких именно сплавов? — перебил японец. Он был сама вежливость, но в этой вежливости сквозила несгибаемая воля. — Имеются ли у нас достоверные данные об их испытаниях в условиях, хотя бы отдалённо приближённых к лунным?

— Вы можете ознакомиться с полной технической документацией, — Харрис улыбнулась той непроницаемой, ледяной улыбкой, которая на самом деле означала короткое и ясное: «Вопрос закрыт. Не тратьте моё время».

Японец, не дрогнув ни единым мускулом, что-то черкнул в своём блокноте. Круглов знал: он не удовлетворился. Но спрашивать дальше было не принято. Не потому, что запрещал регламент — регламент тут был ни при чём. А потому, что на этих великосветских сборищах техническую истину редко доводят до конца. Слишком много желающих говорить, слишком мало времени, слишком высока цена каждого неосторожного слова.

— Есть ли ещё вопросы? — председательствующий, грузный мужчина с усталым лицом, обвёл зал взглядом, полным надежды на скорый перерыв.

Желающих не нашлось.

Харрис, чуть покачивая бёдрами, вернулась на место, и слово перешло к представителю ЕКА — Пьеру Дювалю. Это был полноватый, начинающий лысеть мужчина лет пятидесяти, с аккуратной, словно нарисованной тушью, седой бородкой. Он говорил заметно быстрее Харрис, с лёгким, почти неуловимым французским прононсом и с явным, плохо скрываемым желанием доказать, что старушка Европа ещё не сброшена с корабля современности.

— Наши уважаемые немецкие коллеги, — тараторил он, — разработали революционную систему охлаждения, способную функционировать в экстремальных условиях до шести месяцев без замены ключевых компонентов! Мы готовы незамедлительно интегрировать её в общую архитектуру проекта! Более того, мы обладаем уникальным опытом бурения в суровых антарктических условиях, который…

Круглов перестал слушать. Он знал цену этому «антарктическому опыту». Знал, что их хвалёная система охлаждения, безотказно работающая шесть месяцев в земной Антарктиде, на Луне, в безвоздушном пространстве, под градом микрометеоритов, засбоит и выйдет из строя через три недели. Он знал, что никто в этом огромном, переполненном зале не желает слышать правду. Потому что правда — это всегда риск. А риск — это ответственность. А брать на себя ответственность не хотел никто. Никто из этих сытых, благополучных господ.

Он перевёл взгляд налево, туда, где в окружении свиты помощников сидел Валерий Иванович Огарёв — заместитель главы российского космического агентства, правая рука и, как поговаривали злые языки, «серый кардинал» всей программы. Огарёв слушал трескотню Дюваля с лицом каменного сфинкса. Безупречный серый костюм, идеальный, волосок к волоску, пробор, ни одного лишнего, суетливого жеста. Круглов работал с ним бок о бок уже пять долгих лет и до сих пор, встречаясь с этим непроницаемым взглядом, не мог понять, что творится у того в голове.

Огарёв не был учёным. В этом Круглов был уверен твёрдо. Он был чиновником. Чиновником высшей, божественной пробы. И он обладал редким, почти сверхъестественным даром молчать так, что это молчание начинало давить на окружающих свинцовой тяжестью.

Дюваль наконец выдохся и сел. Председательствующий с явным облегчением взглянул на часы.

— У нас осталось двадцать минут до перерыва. Слово предоставляется делегации Российской Федерации.

Огарёв поднялся. Он не спешил. Поправил и без того безупречные манжеты, взял свой тонкий планшет и неторопливо, с достоинством прошествовал к трибуне. В зале стало заметно тише — не от страха, нет, но от понимания: Россия — один из ключевых, тяжеловесных игроков в проекте DLC, и от того, что сейчас скажет этот серый человек, зависит многое.

— Коллеги, — начал Огарёв. Голос его, низкий и спокойный, был лишён каких-либо эмоций. Он не вещал, он просто ставил в известность. — Мы с глубоким уважением относимся к выбору большинства. Однако считаем своим непреложным долгом предложить альтернативу.

И он начал говорить. Он не стал расписывать красоты вечного мрака кратера Кабео. Не стал вдаваться в скучные подробности о поразительной стабильности грунта и неоспоримых преимуществах вечной мерзлоты. Он зашёл с совершенно другой, неожиданной стороны.

— Кратер Кабео, — произнёс он, и в голосе его впервые прорезалась какая-то завораживающая, почти гипнотическая сила, — это не просто «тёмное место» на карте, как его любят называть наши оппоненты. Это — стратегический актив планетарного масштаба. Ледяные шапки, чистый водород и кислород. Редкоземельные металлы, без которых немыслима новая электроника. Гелий-три — топливо будущего. Всё, что понадобится страждущему человечеству в ближайшие пятьдесят лет, сосредоточено там, в этой благословенной тени. И запомните, господа: тот, кто контролирует Кабео, тот контролирует ресурсы всей Луны.

Круглов нахмурился. Что он слышит? Огарёв говорил не о науке. Он говорил о власти, о ресурсах, о стратегическом господстве — о чём угодно, только не о проклятой физике бурения.

Но, быть может, в этом и заключалась его мудрость? Потому что в этом зале, среди этих людей, никого не интересовала физика.

— Вопрос к господину Огарёву! — раздался резкий, как удар хлыста, голос из середины зала. Пьер Дюваль поднялся, не утруждая себя ожиданием разрешения председателя. — Вы всё время говорите о ресурсах. Но позвольте полюбопытствовать: как вы собираетесь до них добраться? Бурение при стабильной температуре минус сто семьдесят градусов — это не просто технически сложная задача. Это, да будет вам известно, почти невозможно!

Огарёв посмотрел на него. В его взгляде не было ни гнева, ни раздражения, ни вызова. Просто взгляд.

— Наше оборудование, — ответил он всё тем же ровным, бесцветным голосом, — прошло все необходимые испытания. Результаты подробно изложены в раздаточных материалах.

— В раздаточных материалах! — взвился Дюваль, багровея. — А нельзя ли поконкретнее? Какие именно температуры выдержали ваши хвалёные зонды? Какова реальная, а не мифическая глубина бурения в полевых, а не в тепличных лабораторных условиях?

— Все исчерпывающие данные содержатся в приложениях, — Огарёв даже не повысил голоса. — Я настоятельно рекомендую вам с ними ознакомиться на досуге.

Дюваль открыл было рот для гневной отповеди, но председательствующий уже поднял руку.

— Порядок, господа! Прошу соблюдать порядок. Вопросы задаются по очереди, согласно регламенту.

Круглов сидел, стиснув зубы. В нём закипало глухое, знакомое раздражение. Огарёв не ответил ни на один вопрос по существу! Он ловко, как заправский фокусник, уводил разговор в сторону, говорил о стратегии, о контроле, о чём угодно, кроме главного.

Но, чёрт возьми, возможно, он был прав. Потому что в этом зале никого не интересовала проклятая физика бурения.

— Есть ли ещё вопросы к уважаемой российской делегации? — председательствующий обвёл зал тоскливым взором.

Представитель Китая, молодой человек с непроницаемым лицом, поднял руку.

— Господин Огарёв, допустим, проект будет реализован на Кабео. Как в таком случае вы решаете проблему связи? Ведь в кратере, насколько нам известно, отсутствует прямая видимость с Землёй.

— Ретрансляторы, — коротко, как отрезал, ответил Огарёв. — Группировка спутников на полярной орбите. Решение стандартное, давно и успешно отработанное на марсианских миссиях.

— А неизбежная задержка сигнала? — китаец не отступал, в голосе его слышался холодный азарт. — При бурении на глубине десять километров даже секундная задержка может привести к катастрофической аварии.

— Мы, разумеется, учитываем этот фактор, — Огарёв был невозмутим. — Все наши системы имеют надёжный автономный режим работы.

Круглов знал, что это лишь часть правды. Задержка сигнала между Землёй и Луной — около трёх секунд в одну сторону. Шесть секунд туда и обратно. Целая вечность! Для управления сложнейшим буровым комплексом это непозволительная роскошь. «Автономный режим» звучит красиво, но реальная автономность на такой чудовищной глубине ещё никем и никогда не была проверена.

Но Огарёв говорил уверенно, а оппоненты, увы, не были готовы к настоящей, глубокой технической дуэли. Они были готовы лишь к торгу.

Вопросы иссякли.

Председательствующий с нескрываемым облегчением взглянул на часы.

— Объявляю перерыв на двадцать минут. Голосование состоится незамедлительно после перерыва.

Зал взорвался шумом. Делегаты, словно школьники с урока, потянулись к выходам — кто к спасительным кофе-машинам, кто к телефонам, кто к коллегам из других делегаций для коротких, ничего не значащих светских разговоров.