Феникс Фламм – Астрал. Я вам не Серый. Узурпатор Пепельного Трона (страница 3)

— То, что ты хотела.

Диана протянула руку. На её ладони лежала чёрная перчатка — Перчатка Безмолвия. Грубая кожа дракона, серебряные руны, едва заметное свечение в такт дыханию. Артефакт дышал. Настоящий. Тот самый.

— Перчатка Некроманта.

Элизия села, взяла артефакт. Пальцы дрогнули, едва коснувшись кожи — она была тёплой, почти живой, с едва уловимым покалыванием, как от слабого тока. Кожа дракона под ладонью казалась бархатистой и одновременно шершавой, словно дышала. Руны вспыхнули ярче, когда Элизия повертела перчатку, и по её руке пробежала волна холода — не ледяного, а глубокого, как дыхание могилы. От артефакта пахнуло дымом, кррвью и чем-то сладким — перезрелыми вишнями. Элизия вдохнула глубже, и внутри шевельнулось что-то тёмное, голодное. Перчатка шептала — не словами, а ощущениями: властью, местью, бесконечной ночью. Она сжала её сильнее, чувствуя, как кожа подаётся под пальцами, будто вторая кожа, и сердце стукнуло в ответ — чаще, жаднее.

В Меридиане, столице самого богатого королевства Астрала, говорили: если хочешь увидеть истинную власть — смотри не на трон, а на ту, что стоит рядом с ним. Элизию Вэллс, первую фрейлину королевы и фаворитку самого короля Эдуарда Третьего, за её холодную, почти неземную красоту прозвали Белой Розой Меридиана. Имя это сразу закрепилось за ней лет десять назад, когда она совсем юная впервые появилась при дворе — бледная, светловолосая, с глазами цвета утреннего льда. Говорили, что она может заморозить взглядом, а улыбкой — растопить сердце любого мужчины, будь то простой стражник или герцог. Но за фасадом ледяной красоты скрывался ум, которому мог позавидовать любой стратег, и расчёт, от которого у опытных интриганов сводило скулы. Белая Роза Меридиана не была магом, она не колдовала — по крайней мере, этого никто не видел. Она была очень сильным эклатом. Её слово для короля было законом, и поэтому она стала не просто фавориткой, а доверенным лицом. Она могла принимать послов и заключать перемирия.

Если светловолосая Белая Роза была холодным сиянием луны, то её кузина Диана Вэллс походила на тихий, обманчивый омут, в котором легко утонуть, даже не заметив опасности. Тёмные волосы, карие, почти чёрные глаза, кожа цвета топлёного молока — она не пыталась сиять, как Элизия, и не нуждалась в этом. Её красота была не для парадных портретов, а для полумрака спален, приглушённого света свечей и тихих разговоров, после которых не остаётся свидетелей. Она тоже была эклат, как и её кузина, а как известно, эклаты чувствуют чужие эмоции, питаются ими, растворяются в них. И именно поэтому её часто посылали туда, где слова были бессильны, а телу приходилось говорить на языке, который не нуждается в переводе.

Две кузины — свет и тень, лёд и вода, расчёт и страсть. Их связывало не только родство, но и общая тайна, о которой в Меридиане предпочитали не догадываться. Обе помогали герцогу Калдимору. Но каждая — по-своему. И обе знали: тот, кто встанет между ними, пожалеет, что родился на свет.

— Рассказывай, — холодно сказала Элизия, указывая кузине на место рядом с собой.

Диана опустилась на край кушетки, прямо на пол, у ног сестры. Сбросила туфли — небрежно, с глухим стуком о паркет. Поджала под себя ноги, обхватила колени руками. Маленькая девочка, которая рассказывает страшную сказку. Которую заставили рассказать.

— Ты хочешь знать всё? — спросила Диана, глядя в пол.

— Всё, — ответил Элизия. Голос стал ниже. Требовательнее.

— Каждую деталь?

— Каждую.

Диана помолчала. Собралась с мыслями. Потом начала — тихо, почти шёпотом, но каждое слово отточено, как лезвие.

— Когда он вернулся, я уже ждала его в покоях. Думала, просто поговорю и уйду. Не смогла. Он ворвался без стука — словно король. Только не с подарком. С чем-то другим в глазах.

— С чем?

— Голодом. Диким, животным — другим. Тем, который не утоляется.

Элизия подалась вперёд. Чай на столике забыл дымиться.

— Он схватил меня за волосы. Резко. Я вскрикнула — не от боли, от неожиданности. А он засмеялся. Сказал: «Соскучилась?»

— А ты?

— Я промолчала. Не могла говорить. Он сжал сильнее. И повторил: «Я спросил, соскучилась?» Я кивнула. Только тогда он ослабил хватку.

Диана провела рукой по волосам — будто до сих пор чувствовала те пальцы.

— Он потащил меня на кровать. Я упиралась, но куда мне… Силы разные. Он тащил и смеялся. Я кричала, а он сказал: «Тише. Или я задушу тебя прямо здесь, у всех на глазах. Никто не посмеет и слова сказать».

— И ты замолчала?

— Я… я не могла не замолчать. Это была не просто угроза. Была уверенность. Он знал, что сделает. И знал, что никто не придёт.

Элизия закусила лубу.

— А потом? Что было потом?

Диана сжалась. Плечи поднялись к ушам. Голос стал почти беззвучным.

— Он сорвал с меня платье. Не расстегнул — просто рванул. Ткань затрещала, жемчуг посыпался на пол. Я слышала, как жемчужинки падают: стук-стук-стук — сначала быстро, потом реже, раскатываясь по паркету. Каждая падала с таким звуком, будто отсчитывала секунды до… ну, ты понимаешь.

Диана на миг замолчала. Сглотнула.

— Я лежала на полу среди этого жемчуга. Голая. А он стоял надо мной и смотрел. И ничего не говорил. Просто смотрел. Я чувствовала его взгляд кожей — он был горячим, липким, как смола. Я хотела закрыться руками, но он перехватил мои запястья раньше, чем я успела.

— Он тебя бил? — спросила Элизия.

— Нет. Не бил. Ему не нужно было бить, чтобы заставить сделать то, чего он хочет. Он просто держал. Очень сильно.

Диана расстегнула ворот блузки, оголила плечо. На белой коже алели следы пальцев — фиолетовые, с синевой, как спелые сливы. И ссадины на ключице.

— Посмотри, — сказала она. — Это я пыталась вырваться. Царапалась, билась, кричала. А он только смеялся. Говорил, что любит, когда жертва сопротивляется. Говорил: «Тихая добыча скучна. А ты — огонь». Назвал меня огнём. В тот момент, когда я ненавидела его больше всего на свете. А потом он набросился на меня прямо на полу.

Элизия провела пальцем по синякам. Осторожно. Почти нежно.

— Он что-нибудь говорил? В тот момент?

— Говорил. — Диана отвела взгляд. — Много. Шептал на ухо. Сначала просто звал меня по имени. А потом — «терпи», «так надо», «ты сама этого хотела». Сказал, что я сама его провоцировала. Что мои глаза, моё платье — всё это звало его.

— Это неправда, — тихо сказала Элизия.

— Я знаю. Но там, у него, когда он сжимал меня… я почти поверила, что он способен на чувства.

Она замолчала. Свечи моргнули — сквозняк прошёл по комнате. Тени затанцевали на стенах.

— А запах? — спросила Элизия. — Я хочу знать, как он пах.

— Дымом. И кровью. И ещё чем-то сладким — как перезревшие вишни. Этот запах въелся в мою кожу. Я мылась три раза — не отходит. И он дышал им. Прямо в лицо. В губы. Я чувствовала его дыхание у себя на шее — горячее, тяжёлое, с примесью вина и дикой мяты.

— Он тебя целовал?

— Да.

— Долго?

— Всю ночь. Очень грубо, но не до крови. Я чувствовала вкус железа на губах. А потом — медленно, почти нежно. Как будто извинялся. Как будто хотел, чтобы я забыла про боль. Я не забыла.

Диана сжала кулаки. Ногти впились в ладони.

— Но… он умел делать так, чтобы боль смешивалась с… другим. Я ненавидела его каждую секунду. Но моё тело… тело предало меня.

Элизия вздохнула — глубоко, с закрытыми глазами. Её пальцы впились в подлокотник кушетки.

— Что было потом?

— Потом он отнёс меня на кровать. Не потащил — отнёс. Как ребёнка. Я удивилась — таким он был в эту секунду. Положил на простыни, накрыл одеялом. И… попросил прощения.

Диана подняла глаза на сестру. В них стояли слёзы — невыплаканные, невыпущенные.

— Сказал: «Прости, девочка. Не сдержался. Ты слишком красивая».

Элизия поморщилась, будто её ударили.

— Он не жалел тебя. Он играл.

— Знаю. Но тогда я поверила. На минуту. Потом он снова взял меня за волосы. И всё началось заново.

Диана сбросила туфли, поджала под себя ноги, обхватила колени. Маленькая, сжатая пружина.

— Утром, когда он уснул, я выползла из кровати. Не надела платье — оно было порвано. И убежала, босиком, почти голая, по холодному полу — через весь дворец. Никого не встретила, кроме охраны внизу. Они отвернулись. Сделали вид, что не видят меня. Я, наверное, выглядела как…

— Как женщина, которую взяли силой.

— Да. Я прошла мимо, считая каждую ступень. Я упала на пороге, прямо на ковёр. И лежала там, пока не рассвело.

— Ты плакала?

— Нет. Не могла. Я смотрела в потолок и считала жемчужины. Те, что упали с платья. Стук-стук-стук. Они всё ещё стучали у меня в голове. Стук-стук-стук. Как моё сердце.

Она поднесла руку к груди.

— Оно до сих пор стучит так. Чуть быстрее, чем надо.