Феликс Медведев – После России (страница 6)

— И вы использовали этот шанс?..

— Да, горжусь тем, что использовал. Я исколесил Нью-Йорк вдоль и поперек на «желтом дьяволе», так называется в Нью-Йорке такси, ибо все они желтого цвета. Так что песня про нью-йоркского таксиста почти автобиографична. Я вкалывал по шестнадцать — двадцать часов в сутки. Когда шел снег — приходилось работать еще больше.

Другого пути не было. В общем, я не такой уже маленький. Хотя и ощущаю свою малость в прекрасной стране Америке… Не сердитесь, не ревнуйте, ваша страна не хуже. А будет еще лучше. Я в это верю.

— Кто слушает ваши песни в Америке, ведь вы поете в основном по-русски, именно в «русскости» своеобразие, колорит ваших импровизаций?

— Да, меня слушают только эмигранты, для которых я и пишу. Студенты, изучающие русский язык. Все колледжи имеют мои кассеты. Посещают концерты в Америке и русские туристы. Они приходят на Брайтон-Бич в ресторан, где я пою, и я им за это очень благодарен.

— Не все знают, что такое Брайтон-Бич.

— Брайтон это бывший заброшенный уголок Нью-Йорка, который был на грани, как вы бы сказали, бесперспективной деревни, на грани вымирания. Но прибыли туда лет пятнадцать назад первые одесситы, и Брайтон стал процветающим. Рядом море, точнее, океан. морской климат… Благодаря трудолюбию эмигрантов этот район превратился в цветущий уголок гигантского города.

— Вы многого добились в США, утвердили себя. Какова сегодня цель вашей жизни, вашего творчества?

— Пусть это прозвучит высоко, но я скажу: делать добро людям. Вы знаете, как радуют меня письма, приходящие отовсюду. Из разных стран. Что может быть лучше искренней людской благодарности?! Я считаю ее самой большой наградой, никакие деньги не заменят этого чувства.

— Как вы относитесь к вашему собрату Владимиру Высоцкому? Ведь он тоже пел в Нью-Йорке?

— Высоцкий для меня — эталон общения с людьми всех сословий. Я считаю его великим мастером слова, Высоцкий — уникальное явление в русской культуре.

— Сколько у вас песен?

— Около ста, я выпустил девять дисков.

— Вы живете в Америке четырнадцать лет. Вы гражданин США. Что такое для вас сейчас понятие «родина»?

— Для меня — это святое понятие, где бы я ни жил. Оно всегда со мною, хочу я того или нет. Я всегда душой и сердцем с родиной, с Россией. Тем более сегодня, когда в Советском Союзе происходят гигантские перемены. Честно говоря, то, что вы сделали, быть может, виднее именно со стороны, оттуда. Я лично верю в то, что вы победите. Я горд за Михаила Сергеевича Горбачева — когда люди доверяют своему президенту, это значит, что в стране все в порядке.

Сентябрь 1988 г.

«Я ВЕРНУЛСЯ, ЧТОБЫ НАЙТИ ПОТЕРЯННОЕ»

Нежно — о России, резко — об Америке, романтично — о самом себе — писатель Саша Соколов в свой первый приезд в Москву

— Эту женщину зовут Марлин, она моя жена, — Саша перехватил мой взгляд, — она хочет увидеть московский снег, она любит кататься на коньках, зима — ее любимое время года. Здесь, в России, — динамика, движение. В Америке этого нет. В Америке нет настоящей зимы, а в Канаде нет хороших катков. Марлин — чемпионка Америки по гребле на скифе, ей нравится все, что связано со спортом, с зимой. Вся стена нашей квартиры в Вермонте завешана ее медалями. Но Марлин считает, что это пустяки, она приучена думать, что в Америке это ничего не значит. Там не ценится не только настоящая литература, там никому не нужны человеческие умения за исключением тех, что приносят доходы. Барышников прекрасно танцует, и это приносит деньги. А если бы не было моды на балет? Например. Саша Соколов… Нет моды на литературу, и Саши Соколова нет в Америке… Ну разве что в университетах…

Мы подняли бокалы, выпили за возвращение блудного сына домой. Саша пригубил, закусывать было нечем. Он прилетел неожиданно, и друзья его, пригласившие меня на встречу, попросили по пути купить хотя бы хлеба. Я знал, что в магазинах не густо, и мне было как-то неловко перед иностранцем. Между тем друзья Саши Соколова перед гостем не краснели. Малюсенькая комната за МПС у Красных Ворот. Михаил Кудрявцев, ее хозяин, книжник, гумилевовед, жил скромно, и мне показалось, что Саше это даже как-то пришлось по душе. Все слетевшиеся в эту хибару пристроились кто где мог, даже на полу. Шел июнь 1989 года.

— Я нахожусь в стадии возвращения, хотя еще ничего окончательно не решил. Но потенциально я вернулся. Я жил в Канаде, в США, сейчас живу в Греции. У меня нигде ничего нет, мне нечего терять…

Но, слава богу, существует страна моего языка. Я не творю, что я сильно влюблен в Россию, потому что все вижу, прозреваю… В прошлом мне было здесь нелегко… Бунин не говорил хорошо даже по-французски. Боялся забыть русский. Я тоже боялся. Тогда ведь не было перестройки, а сейчас она есть. И мне повезло.

Саша возбудился. Разогретый вниманием, вином и возможностью наконец-то выговориться, он пылко отвечал на все вопросы. Особенно если они касались Америки, Запада, всего, что связано с понятием «за бугром»

— Но ты приехал сюда не потому, что там нечего терять, а потому, что здесь есть что-то из того, что ты уже потерял?

— Это верно. Ничего особенного на Западе я не приобрел. Если не считать какое-то имя в узких литературных кругах.

— Можно считать, что ты не прижился в Штатах? Но ведь большинство приживается, Василий Аксенов, к примеру.

— Аксенов — это совсем другое. Он просто решил, что всем удовлетворен. Он человек огромной духовной силы, из тех, о ком говорят: «Они взглядом подковы гнут». Перенести то, что он перенес в Вашингтоне и вообще в эмиграции, такого никому не дано… Он пробивался через идиотизм и здесь и там и воцарился наконец как представитель русской литературы. Он стал послом ее, во всяком случае, играет эту роль…

— А Иосиф Бродский? Живи он здесь, ему бы и во сне не приснилось: лауреат Нобелевской премии?

— А что Бродский? Ты думаешь, у него в Америке крупное признание? Ничего подобного! Во всей Америке, я думаю, его знают тысяч двадцать. Читателей же у него, боюсь, и пяти тысяч не наберется.

— Откуда такая цифра?

— А это примерная цифра нью-йоркских элитарных изданий. Нобелевская премия не помогает человеку подняться. Это только кажется, что она создает имя. Причем я имею в виду и премии в области физики, медицины.

— Но Бродскому она дала место в университете.

— Место у него было и до премии. Премия почти ничего не решила в его судьбе. Даже гонораров за книги не прибавила.

— Я слышал, что на вечера поэтов из России приходит много слушателей. На Андрея Вознесенского, например.

— На Вознесенского сейчас много не соберешь. Бродский может собрать в Нью-Йорке человек триста. Поэзия в Америке принадлежит элите, а не народу. Точнее, она вообще никому не принадлежит. Тиражи поэтических книг упали до тысячи и менее экземпляров. Поэзией в основном интересуются студенты, они и собирают аудитории на творческих вечерах. Америка — страна выродившейся культуры. Лишь на самых верхних этажах узкая культурная прослойка. Элита… Примерно один к тысяче.

— Ты. конечно, помнишь московские интеллектуальные кухни? Вино, папиросный дым, стихи, чтение ночи напролет, споры до одурения?..

— Ничего такого в Штатах нет. Даже близко. Все размеренно, дистиллировано… Кстати, у американских русских тоже потихоньку падает интерес к родному, засасывают местные проблемы. К тому же, как правило, туда приезжают практически одни и те же люди, тот же Вознесенский и компания… Советские газеты уверяют вас. что на людей из Москвы собираются полные залы, все сидят, раскрыв рты. Ничего подобного, никому это не нужно.

— Но у нас писали, что Алла Пугачева и Владимир Высоцкий собирали десять — двенадцать тысяч слушателей.

— Это музыка, песни. В те годы и Булат Окуджава собирал от трех до пяти тысяч, сейчас же гораздо меньше.

Такая деталь. Приехавшие со своими библиотеками русские люди через несколько лет начинают понимать, что там совсем другая шкала ценностей, и они перестают читать по-русски, расстаются со своими книгами, раздаривают их, продают. Они американизируются. Некоторые приезжают как раз за тем, чтобы поскорее стать американцами, напрочь охладевая к родному языку, ко всему, что связывает их с отечеством. «Россия позади, с ней все кончено», — рассуждают они. И еще один штрих: катастрофически деградирует интеллигенция.

— То есть интеллигентность как способность мыслить?

— Мыслить начинают другими категориями.

— Борьба за выживание?

— Нет. здесь выживет любой человек, только ленивые умирают, совсем ленивые, борьбы за выживание нет, просто идет борьба за ступеньку к престижу. Причем престиж этот определяется одним — деньгами.

— А связи, возможности опереться на блат?

— Связей не существует. Институт связи существует в элитарных кругах, когда речь идет об имидже, о престиже. Ну, например, в «Нью-Йорк таймсе» опубликовать что-то не на десятой странице, а на второй или поместить сразу в нескольких газетах рецензию на книгу, на спектакль. Вот тут играют связи… А на обычном уровне связи не нужны, они не имеют никакого значения, потому что ты многое можешь сам, тебе ничего не надо доставать, пошел и купил.

У меня вышло так: я приехал в Америку и ничего нового для себя там не открыл. Увидел именно то, что ожидал увидеть.