Феликс Медведев – После России (страница 8)
Здесь мне ничего не надо, но читатель мой — здесь. В любом случае я понимаю, даже если меня здесь ничего не будет устраивать или я кого-то не буду устраивать, все равно читателей у меня здесь будет больше, чем во всей Америке. Во всяком случае, в течение моей жизни Америка не переродится. Она существует как индустриальное, сильно развитое государство, но меня это абсолютно не колышет… Эта страна многих не признает. В том числе и меня. И поскольку нет интереса к русской литературе, этой страны для меня тоже нет. Нет отклика и нет отзыва, это совершенно естественно. Я противопоставляю себя стране? Пусть! Я бросаю ей вызов, она этого даже не заметит, она не заметит ничего.
Эта страна не замечает ничего, она живет в своем измерении, на своем ограниченном острове… И психология у нее островитянская…
— Что значит обезличенная Россия?
— Я же о народе говорю, народ-то в России существует. Временщики не имеют отношения к народу. А Европа? Что ж, мы сами Европа, причем огромная, значительная, красивая, сильная, и самая питающая часть Европы — это мы, Россия. Она питает мир. Россия грандиозна абсолютно, это можно увидеть и понять, только уехав.
— Гершвин не нужен, джаз никому не нужен, джаз кончился, его можно услышать только по специальной радиопрограмме. Ну почему, скажите, об этом не говорят, не пишут? В Америке прошла колоссальная культурная революция… в пользу отсутствия культуры. Никто не знает, кто такой Хемингуэй, Фолкнер… И пусть Василий Аксенов напишет обратное. А сколько американцев слышали или тем более читали Солженицына, самого известного русского писателя?! У меня был зубной врач, интеллигент вроде бы. университет закончил. Солженицын время от времени появляется на экране телевизора, все-таки имя его известно. Колоритная личность, борода. И что же? Прихожу к врачу, он записывает мою фамилию: «Александр… Солженицын». Мне тогда было тридцать пять лет, ну разве похож я хоть чем-то на Солженицына?
Еще пример. Меня приглашают в частную школу, хорошую, высокого уровня частную школу с прекрасным актовым залом. Приглашают побеседовать со студентами. Частные школы очень богаты, они могут себе позволить иметь блестящих преподавателей, приглашать на лекции кого угодно. Мне, как писателю, задавали много вопросов. Один из вопросов был таким: «Кто ваш любимый современный американский писатель?» Я говорю, что Уильям Кеннеди, лауреат двух самых престижных премий, Пулицера и Маккартера. Педагог вспыхивает от стыда: она не слышала этого имени.
— Это длинная история. Длинная, фантастическая и в чем-то романтическая. Я родился в Канаде, будучи «сыном советского дипломата», как пишет Урнов в статье «Плохая проза» в «Литературной газете». Провел в Канаде первые четыре года жизни. Вырос в благополучной семье, такой, что для меня ни вещи, ни деньги никогда не имели никакого значения. Мои родители… Они отказались от меня. Я не хочу их видеть. Они писали прошение в КГБ, чтобы меня изолировали от общества, отправили в сумасшедший дом. Я и не представлял, кем был мой отец на самом деле. И только недавно, не помню, в какой стране, подошел к книжной полке в магазине, открыл какой-то том, а там о КГБ, Эс-Би-Ай, о шпионских организациях мира. Полистал, оказалось, что отец от Главного разведывательного управления Министерства обороны курировал Америку, оба ее континента по части шпионажа. Был заочно приговорен к смертной казни за похищение атомной бомбы. Шифровальщиком в посольстве был Игорь Гузенко, он убежал, предал всех. Посадили канадских коммунистов, это была знаменитая история. Думаю, что отец был своим человеком и в КГБ, и в Главном разведуправлении. В Канаде он организовал во время войны советскую шпионскую сеть. Он… Ладно, не будем об этом.
Безусловно, наша юность — не ранняя, но поздняя, — литературная юность моего поколения прошла под знаком Солженицына. Многие из нас его боготворили. Не будь его, все было бы по-другому. Мы не были бы, может быть, такими смелыми, не было бы того же СМОГа, не появилось бы многих других литературных кружков, чтений, салонов.
— Мне не очень нравится эта тема. Это какая-то политическая история. Я постоянно каким-то образом влезаю в политику. В определенном аспекте моя жизнь представляет собой детективный роман, в котором я совершенно не хотел бы участвовать. Наверное, это в силу того, что я родился в семье знаменитого советского разведчика.
Случилось так, что я познакомился с австрийкой здесь, в Москве. Она преподавала немецкий в Институте иностранных языков по обмену. Из очень простой семьи, по образованию славистка. И началась наша эпопея — неприятная потому, что я собирался жениться на ней, а мне не давали. Ее власти выгнали, сразу лишили контракта. А меня плотно обложили, за мной ходили специальные люди. Говорят, даже Галича так не пасли. Видимо, здесь я кого-то очень сильно обидел.
— Может быть. Да, мой отец был в то время генерал-лейтенантом. Уже, правда, в отставке, но это неважно. Он сам и инспирировал все это. Родители испугались. Я мог бы спокойно выехать безо всякого шума, но пришлось делать шум. Мы заручились поддержкой каких-то австрийских и американских корреспондентов. Телевизионщики, радиожурналисты… События так развивались, что люди в конце концов обратили внимание, особенно на матримониальный момент. Мы боролись за своих невест, я и гроссмейстер Борис Спасский, в одно время. И нас опекали одни и те же люди, те же самые корреспонденты ходили к нам, интересовались нашими историями.
Началось все с австрийского телевидения, кто-то из теленачальства оказался борцом за гражданские права. Мы получили огромное паблисити. Какая-то опереточная ситуация… Все было смешно, и грустно, и скандально.
В начале октября 1975 года между двумя и тремя часами ночи какие-то люди стучались во все квартиры, где я когда-либо провел хотя бы одну ночь. Я не жил последние дни и месяцы у себя, я метался, меня затравили. Но я и в долгу не остался — мотал их по всей Москве.
Интересная деталь: агенты КГБ боялись ездить на электричке дальше двадцатого километра. Загадка! Они всегда исчезали из вагона. Может быть, торопились домой смотреть телевизор? Может быть, чего-то боялись.
К лету 1976 года я был разобщен со своими друзьями. Фактически все порвали со мной, я был в совершенной изоляции. Оставалось лишь два-три человека, которые не боялись со мной встречаться. Родители отказались от меня официально, они написали какие-то бумаги.
Машину «скорой помощи» у дома держали часто с раннего утра и до вечера. Когда я уходил за хлебом в магазин, эта машина двигалась за мной. Впору было сойти с ума. Но я выдержал. Объявлял голодовки, поднялся шум в австрийской прессе, потом в немецкой, потом по всей Европе, по всему миру.
Однажды в пятницу эти ребята снова появились. Они сказали, что через два дня, в понедельник, надо быть в ОВИРе.
Я приехал в ОВИР в сопровождении американских корреспондентов, потому что боялся ходить один. Начальник ОВИРа сказал, что надо забыть все, во всем виноват мой отец, а не Советская власть. «Что же ты к нам раньше не пришел, дорогой Саша?! Ты же никогда не приходил к нам?» Я говорю: «Конечно нет. А на каком основании я мог подать заявление о выезде?» — «На основании того закона, что браки с иностранцами разрешены. Закон же существует! Брежнев подписал тебе разрешение в виде исключения. Ты едешь, счастливого пути!»
Мы улыбались друг другу в лицо. Проговорили целых два часа.
Оказывается, канцлер Австрии Крайский написал Брежневу два письма по моему поводу. И Брежнев подписал заявление на выезд. Сам…
— Потому что возникли большие трения между австрийским и Советским правительствами. Из-за моей голодовки, из-за препятствий к браку. Невесту выгнали из СССР, меня не пускали в Австрию. Вся эта бессмысленная деятельность отняла у нас год жизни.
В конце концов Крайский прослышал про наши беды. Написал Брежневу. И Брежнев внял. Только лично он мог разрешить выезд, поскольку не было согласия родителей. И меня в двадцать четыре часа нашли и выпустили пожарным порядком. Уезжал я с одним чемоданом.
…И вот десятиминутная аудиенция у Крайского в присутствии массы журналистов. Вспышки, телекамеры. Я стал фигурой дня из-за этой свадьбы. Все это было очень пышно, нас охраняли автоматчики на мотоциклах. Народ запрудил улицы.
Крайский спросил меня: «Я слышал, вы пишете что-то? Но вы же понимаете, что Австрия — небольшая литературная держава. На переводы от ваших книг вам не прожить. И надо что-то делать. Чем вы намерены заниматься?»