Феликс Кресс – Космонавт. Том 5 (страница 8)

Сейчас важно не красиво добить оппонента, а удержать тон. Стоит мне сорваться хотя бы на полшага в сторону — и всё, я тут же превращусь из человека с аргументами в самоуверенного щенка, который тявкает на старших.

— Космонавтика вообще плохо соотносится с пустыми словами, — проговорил я. — Она любит цифры, проверку и запас прочности. Поэтому я не противопоставлял расчёт надёжности. Я предложил использовать расчёт для того, чтобы эту надёжность повысить.

Краем глаза я заметил, как один из преподавателей в первом ряду, до того сидевший с каменным лицом, перестал хмуриться и чуть подался вперёд.

Хорошо. Значит, хотя бы часть зала я уже вытащил из режима «сейчас мальчика будут воспитывать».

— Я не предлагал завтра же ломать утверждённую схему полёта, — продолжил я. — Речь шла о другом. О том, чтобы уже сейчас начать расчёт тех вариантов, которые в будущем могут дать серьёзное преимущество. Если специалисты их просчитают и придут к выводу, что выигрыш ничтожен или вообще отсутствует, значит, направление окажется тупиковым. Его отбросят. Это нормальная работа в нашей сфере.

Я чуть подался вперёд, не повышая голоса.

— Но если выигрыш подтвердится, страна получит не усложнение ради усложнения, а дополнительный инструмент. Либо экономию топлива. Либо увеличение полезной нагрузки. Либо более широкий коридор допустимых решений в случае нештатной ситуации.

Кто-то на дальнем ряду торопливо зашуршал карандашом по бумаге. Ещё кто-то, наоборот, перестал что-то чертить на полях и уставился на меня без прежней скуки.

— Риск, на мой взгляд, возникает не тогда, когда инженеры считают дополнительные варианты, — закончил я. — Риск возникает тогда, когда мы заранее запрещаем себе считать всё, что не укладывается в привычную схему.

Теперь тишина была другой. Она стала более задумчивой.

Мопс медленно переплёл пальцы на животе. Со стороны казалось, что он совершенно спокоен. Но я много раз видел таких спокойных. Его безмятежность показная. Вон как зыркает. Явно готовится к следующему укусу.

— Очень складно, товарищ лейтенант, — протянул Мопс, и по тону его было ясно: именно складность ему понравилась меньше всего. — Только я всё же не понял одного. Вы говорите так, будто вопрос уже почти решён и остаётся лишь поручить кому надо произвести вычисления. А между тем речь идёт о сложнейшей задаче, которая может отнять годы работы, ресурсы вычислительной техники и силы лучших специалистов. Не слишком ли смело для молодого офицера так легко распоряжаться и временем, и силами государства?

Ну конечно. Куда же без этого.

Теперь он бил уже не по моей идее, а по моему праву вообще открывать рот. Мол, знай своё место, лейтенант.

Очень удобный приём. Когда не получается сразу придавить мысль, всегда можно попробовать придавить её носителя.

Я чуть качнул головой, словно принимая справедливость уточнения.

— Я, товарищ, не распоряжался ни временем государства, ни силами специалистов, — сказал я.

На слове «товарищ» я сделал небольшую паузу, чтобы дать понять, что оппонент не представился, что тоже является нарушением, скажем так, этикета, помимо того, что он перебил спикера во время доклада. И паузу мою заметили и верно оценили.

— Я всего лишь указал на направление, которое, по моему мнению, заслуживает проверки. Решать, стоит ли оно внимания, будут люди гораздо опытнее меня. Но если молодой офицер увидел возможность дать стране преимущество, было бы странно молчать только потому, что он молод.

В зале кто-то тихо кашлянул, кто-то хмыкнул.

Я заметил, как Филин, до этого момента сидевший почти неподвижно, слегка сощурился. Чёрт. А вот внимания этого типа я как раз и не хотел. Слишком уж внимательно он слушал.

Но отступать было уже поздно, и я завершил свою мысль:

— Ошибкой было бы не то, что я высказал гипотезу. Ошибкой было бы не высказать её вовсе.

На этот раз шум по залу прошёл заметнее.

Не бурные аплодисменты, избави боже. Здесь вообще не тот народ собирался, чтобы хлопать молодому лейтенанту за удачную формулировку. Но реакция была. И, что важнее, она была правильной. Беседа наконец вышла из формата показательной порки и снова вернулась в деловое русло.

Из третьего ряда поднялся сухощавый мужчина с длинным крючковатым носом. Вроде это преподаватель какого-то вуза, но я в этом не уверен.

— Разрешите уточнить, — сказал он, обращаясь ко мне, а не к Мопсу. — В вашем варианте расчёта насколько увеличивается чувствительность к ошибке на участке коррекции?

Я едва не выдохнул с облегчением.

Всё.

Вот теперь точно всё.

О победе пока говорить рано, до неё было как от Звёздного до Луны пешком через тундру. Но самое главное я всё-таки сделал: вытащил разговор из ловушки, в которую меня пытались загнать, и вернул его туда, где я был силён.

В цифры.

В логику.

В расчёт.

— Зависит от выбранного профиля и точности входных данных, — ответил я ему. — Но в предварительном варианте…

Дальше пошёл нормальный рабочий разговор. Не то чтобы простой. Меня ещё пару раз попытались подловить на частностях, попросили уточнить допущения, отдельно прошлись по массе, по окну манёвра, по устойчивости схемы к накоплению ошибок, по объёму вычислений и по тому, что будет, если параметры на одном из участков выйдут за пределы допусков. Кто-то недоверчиво покривился на мои оптимистичные оценки, кто-то попросил уточнить, какие исходные данные я брал за основу, кто-то сдержанно указал на узкое место, которое я сам пока обозначил лишь краем.

Но это уже был тот конструктив, с которым можно работать. Люди спорили не с моим возрастом, а с конкретными пунктами. А это, как говорится, две большие разницы.

Я отвечал спокойно и только по тому, как мерзко прилипла к спине рубашка под гимнастёркой, понял, чего мне это спокойствие стоило. Организм, зараза, всё равно прекрасно знал, что меня тут только что пытались не интересной дискуссией развлечь, а аккуратно, культурно и со вкусом закатать в асфальт.

Наконец кто-то из ведущих семинара объявил, что на сегодня достаточно, а продолжить обсуждение можно будет в рабочем порядке. По аудитории сразу прокатился характерный шум: задвигались стулья, зашелестели листы, кто-то потянулся, кто-то уже вполголоса начал спорить с соседом о цифрах, будто минуту назад ничего особенного и не происходило.

Я аккуратно сложил бумаги, убрал карандаш, сунул в папку расчёты. Руки, к счастью, не дрожали. А вот внутри ещё гуляло неприятное послевкусие, какое остаётся после драки, если понимаешь, что противник на самом деле не бил всерьёз. Так, попробовал на зубок, посмотрел, как ты держишься, и ушёл, запомнив, куда колоть в следующий раз.

Мопс больше на меня не смотрел.

Точнее, делал вид, что не смотрел. Разговаривал с кем-то сбоку, даже чуть отвернулся, всем своим видом показывая, что молодому лейтенанту он и так уделил слишком много внимания. Но именно это меня и настораживало. Слишком уж быстро он потерял ко мне интерес. Люди его породы редко отвлекались на пустяки. А уж если тратили время, то не затем, чтобы потом всё забыть через пять минут.

С Филином было ещё хуже.

Тот вообще почти ничего не сказал за всё обсуждение. Посидел, послушал, пару раз посмотрел так, что мне стало не по себе, и на этом всё. Честное слово, лучше бы он встал и высказался в лоб. С такими, как Мопс, всё хотя бы понятно: давит статусом, подменяет инженерный спор чиновной риторикой, пробует поставить на место. Ничего нового. А вот Филин молчал. И я почему-то был уверен, что его молчание не в мою пользу.

— Товарищ лейтенант.

Я поднял голову.

Рядом с моим столом стоял тот самый сухощавый преподаватель, который спрашивал про чувствительность схемы к ошибкам коррекции. Вблизи он выглядел ещё суше и жёстче: острый нос крючком, жёваное жизнью лицо, усталые, с лопнувшими сосудиками глаза человека.

— Слушаю вас, — сказал я, вставая.

Он коротко кивнул на мои бумаги.

— Мысль у вас интересная, — произнёс он безо всякой торжественности и восторга. — Но, если хотите, чтобы к ней относились серьёзно не только на семинарах, а выше, добивайте раздел с погрешностями и аварийными окнами. Именно там вас будут рвать в первую очередь.

Я невольно усмехнулся.

— Благодарю за совет. Я примерно так и думал.

— Плохо, — отрезал он. — Нужно не «примерно». Нужно точно.

Сказано это было так сухо, что я даже не сразу понял, ругает он меня сейчас или, наоборот, помогает.

Похоже, всё-таки второе.

— Понял, — уже серьёзнее ответил я.

Он ещё раз коротко кивнул, собираясь уходить, но задержался на полшага.

— И ещё, товарищ лейтенант.

— Да?

— Вы сегодня правильно сделали, что не начали оправдываться.

Вот тут я на него уже посмотрел внимательнее.

А он, будто не заметив, поправил очки и продолжил тем же ровным, бесстрастным тоном:

— На будущее запомните: стоит один раз согласиться обсуждать не расчёты, а собственное право их озвучивать — и потом будете оправдываться всю жизнь.

После этого он просто развернулся и пошёл к выходу, оставив меня стоять с папкой в руках и стойким ощущением, что только что я получил не комплимент, а урок. Причём хороший.

Я проводил его взглядом и хмыкнул.