Феликс Кресс – Космонавт. Том 5 (страница 6)

Помимо основных аргументов и предложений по решению задачки с третьим креслом, я подготовил графики физической выносливости, сравнительные таблицы с показателями других кандидатов и даже набросал примерный план тренировок для экипажа. Поэтому был уверен в очередной победе, а получил неизвестность.

Чего таить, это нервировало меня, как и многих других, кто, так или иначе, был причастен к лунной миссии. По коридорам Центра зазвучали тихие шепотки. Кто-то говорил о «политических нюансах», кто-то намекал на разногласия среди начальников ЕККП. Доходило до того, что я ловил на себе вопросительные взгляды коллег. Все были в курсе, что мой отец — один из тех, кто стоит у руля комитета. Но мне оставалось лишь разводить руками. Мы были в равных условиях в этом вопросе.

Всем уже хотелось чёткого понимания ситуации, определённости и хотя бы приблизительных сроков начала подготовки. Но… с решением тянули. Держат интригу, что б их. А ведь это отнимало силы. Не физические, а моральные. Иногда и мне казалось, что это какая-то проверка на прочность. Однажды такую мысль высказали в моём отряде. Мол, кто выдержит неопределённость, тот и достоин полёта. Но рациональная часть меня понимала, что, скорее всего, наверху просто не могут договориться. Вот и вся загадка.

Впрочем, скучать не приходилось. Инструктора продолжали гонять нас от души без продыху и жалости. Утренние пробежки по пересечённой местности, прыжки с парашютом, тренировки на тренажёрах — график был расписан буквально по минутам. Даже в выходные нас находили с новыми заданиями. Приходил кто-нибудь из инструкторов и задорно говорил: «А давайте-ка проверим вашу реакцию в нестандартной ситуации!» И начиналось…

А на ежедневные медкомиссии мы теперь ходили вообще, как к себе домой. Врачи к этому моменту знали нас лучше, чем собственные жёны или родители. Они изучили каждый рубец и родинку на нашем теле, каждый нюанс кардиограммы и задавали одни и те же вопросы по кругу, на которые мы отвечали уже на автомате.

В какой-то степени этот ритм стал моей личной отдушиной, потому что было всё чётко и понятно. Есть комплекс упражнений — выполняешь его. Вот тебе центрифуга. Сложно? Да. Но понятно — продержись как можно дольше. То же самое и с остальными тренажёрами. Просто нам не было, но и подвешенного состояния не наблюдалось.

Всё было подчинено прописанным правилам. Если выполнил норму — молодец, если нет — будешь делать снова. Никакой двусмысленности, никаких ожиданий. Только цифры, секунды, перегрузки и чёткое понимание, где ты находишься на пути к цели.

Ну а вечера мои были отданы Кате, которая вскоре должна была родить, и подготовке к семинару, до которого теперь оставались считанные дни.

Тему я выбрал непростую и не сказать, чтобы революционную для 1967 года. Но мне было, что сказать по этому поводу, чтобы ускорить развитие космической отрасли в этом направлении.

Выступить я решил с докладом о возможностях оптимизации траекторий лунных миссий с использованием гравитационных манёвров.

В моей прошлой жизни эта тема была не просто абстрактным параграфами из учебника, а живым опытом. Я изучал её на курсах повышения квалификации в Звёздном городке уже в двухтысячных, когда готовился к полётам на МКС и, в перспективе, к дальним экспедициям. А потом мы сидели с экипажем «Союза» по три часа над симуляцией. Искали точку, где гравитация Земли и Луны уравновесит импульс так, чтобы сэкономить сто двадцать килограмм топлива. Тогда гравитационные манёвры были не гипотезой, а отработанным инструментом.

Я хорошо помнил эти схемы. Элегантные, почти художественные кривые на экране, описывающие, как американские зонды «Вояджер» или «Кассини» использовали планеты-гиганты для разгона, как современные зонды летали к Луне по сложным, многосуточным траекториям, экономя драгоценное топливо.

Неплохо помнил и лекции по баллистике, где нам разбирали полёт «Аполлона-13». Не саму трагическую аварию, а именно блестящую работу наземных расчётчиков, которые с ювелирной точностью использовали гравитацию Луны, чтобы вернуть корабль на Землю с минимальными затратами энергии. Этот случай был хрестоматийным. Тогда меня впечатлила не только самоотверженность экипажа, но и красота расчёта.

Но всё равно пришлось тщательно фильтровать информацию, чтобы не выдать лишнее. Собственно, как и всегда.

Упор делал на математический аппарат, например, на вариационные исчисления, чтобы найти не просто число, а целую функцию, которая обеспечила бы наилучший результат. Не просто скорость в один конкретный момент, а всю кривую изменения скорости от старта до посадки, которая приведёт к максимальной экономии топлива. В конечном итоге должна получиться не одна точка на траектории, а идеальная форма всего пути от Земли до Луны.

Не забыл и про принцип максимума Понтрягина, который заключался в поиске оптимального управления для сложной системы такой, как ракета. Проще говоря, при помощи этого принципа можно определить, как именно нужно изменять параметры двигателя (тягу, направление) на всём протяжении полёта, чтобы достичь цели (например, выйти на лунную орбиту) с минимальными затратами топлива или за кратчайшее время. По факту, это строгий научный метод, заменяющий интуицию человека точным расчётом.

Применил в докладе и упрощённые модели трёх тел. Сама задача трёх тел в полной формулировке не имеет общего аналитического решения, поэтому для практических нужд космонавтики и используют упрощённые модели. Можно прикинуть, что Луна и Земля вращаются по круговым орбитам, а масса космического аппарата ничтожно мала. И вот, подобные ограниченные модели уже позволяют получить полезные результаты. Например, рассчитывать точки либрации (где гравитационные силы уравновешиваются) и находить «гравитационные коридоры» для экономичных переходов между орбитами. По сути, эти упрощённые модели — ключ к предварительному анализу сложных траекторий.

Сам материал я изложил в виде гипотез, размышлений в стиле «а что, если…» Ведь я не мог написать готовые алгоритмы или формулы из будущего. Цель была подсветить направление для исследований. Посеять в умах людей мысль о том, что Луна не просто цель, а инструмент. Что её притяжение можно не только преодолевать, но и использовать.

И если сейчас, в 1967-м, начать серьёзные теоретические и вычислительные работы в этом направлении, то к началу семидесятых у советской программы может появиться мощное, почти бесплатное конкурентное преимущество — умение летать дальше и эффективнее. А к концу семидесятых мы можем выйти на экономию топлива в пятнадцать-двадцать процентов. Но всё это при условии, что на мою информацию обратят внимание.

В общем, доклад мой таким и получился, как смелая, но строго научная гипотеза пытливого молодого человека.

В день семинара, направляясь в аудиторию, я мысленно прогонял ключевые тезисы. Народу, как и ожидалось, собралось меньше, чем на саму конференцию. Человек тридцать, не более. Но атмосфера в аудитории чувствовалась иная, более напряжённая. Многие нервничали из-за присутствия высокопоставленных гостей, о которых говорил Олег.

Заняв своё место в третьем ряду, я отыскал глазами незнакомцев. Их было двое. Сидели они в окружении седовласых профессоров, которые попеременно что-то нашёптывали им, склонившись чуть ли не к самому уху.

Первый был грузным, я бы даже назвал его тучным мужчиной лет пятидесяти. Он сидел, тяжело отдуваясь, словно ему было сложно дышать в душном помещении. Хотя в аудитории было свежо.

Лицо его напомнило мне морду мопса. Такие же маленькие, глубоко посаженные глаза-бусинки, вздёрнутый нос-пуговка и тяжёлые, свисающие брыли. Мысленно я так и окрестил его Мопсом для удобства. Одет он был в тёмный, качественный костюм и время от времени вытирал платком лысину.

Рядом с ним сидел другой мужчина, полная противоположность первого. Высокий, стройный, в безупречно сидящей военной форме с генеральскими погонами. Даже сидя было видно, что он обладает статной, спортивной фигурой. Черты лица у него были благородные, я бы даже сказал, что он был по-мужски красив. Но весь эффект портили глаза. Они были слишком большими, навыкате. А взгляд у него был неподвижный и пронзительный, как у филина.

Филин — тут же родилось в голове второе прозвище. Почему-то это развеселило меня, и остатки напряжения, которое я ощущал внутри с самого утра, окончательно развеялись без следа.

Семинар начался со вступительного слова начальника ЦПК — Николая Фёдоровича Кузнецова генерал-майора авиации. Затем выступили двое аспирантов с докладами о новых теплоизоляционных материалах. После них выступали молодые инженеры и некоторые из наших — космонавтов. Мопс и Филин сидели неподвижно, изредка перекидываясь короткими, негромкими фразами.

Наконец, объявили и мою фамилию:

— Космонавт-стажёр лейтенант Громов. Тема: «Гипотетические подходы к оптимизации траекторий полёта к Луне с учётом гравитационных взаимодействий».

Услышав свою фамилию, я встал и пошёл к трибуне. Когда я занял своё место и разложил перед собой листы доклада, произошло нечто странное. До этого мирно беседовавшие шёпотом Мопс и Филин, резко замолчали и синхронно уставились на меня. И взгляды их меня озадачили на мгновение. Они были пристальными, недобрыми, в общем, далёкими от дружелюбных или хотя бы нейтральных. Филин даже слегка подался вперёд, а Мопс перестал вытирать лоб своим платком, замер.