Феликс Кресс – Космонавт. Том 5 (страница 18)

Благодаря единому управлению ушла бесконечная возня с согласованиями и лишними спорами, которые сильно тормозили развитие в той, другой, исторической линии. Поэтому сейчас стали возможны те вещи, о которых можно было только мечтать тогда. И это несказанно радовало. Всё не зря.

Через пару недель нас впервые пустили на комплексные тренажёры.

Вот там сразу выскочила извечная разница теории и практики. Потому что, сидя за столом, можно быть умным, можно быть убедительным, можно даже выглядеть гениальным. Но в макете кабины, где каждая секунда расписана, каждая команда чего-то да стоит, а рядом ещё двое таких же упёртых мужиков, всё становится на свои места.

Быстро выяснилось, что у каждого из нас троих разные огрехи.

Как и в любом коллективе, у нас шла притирка в группе. Раньше можно было быть очень сильным индивидуально и этим многое компенсировать. Теперь это перестало работать. Сейчас всё строилось на связке. Если косячит один, огребают все.

Так-то я умел работать в команде. Считай, большую часть прошлой жизни я провёл именно в командной работе. И тем не менее у меня случались осечки. Чаще всего они были связаны с тем, что я привык действовать и принимать решения как командир экипажа. Поэтому зачастую бежал впереди паровоза.

Думать на полшага вперёд — навык сам по себе полезный. Но связке — опасный. Потому что слишком часто уходишь мыслями вперёд и начинаешь хуже слышать тех, кто рядом. За что и огребал от Гагарина, пусть и мягко.

У Волынова оказалась другая болячка. Работал он чисто, спокойно, аккуратно и без моей спешки. Но при этом он часто молча брал на себя больше, чем от него требовалось. Увидел, что можно сделать, — сделал. А вот сообщить об этом забывал. Из-за чего мы иной раз выполняли одну и ту же работу два, а то и три раза.

Но проблема была не только в этом. Привычка брать на себя лишнюю нагрузку без предупреждения хороша только до первого серьёзного сбоя. В нештатной ситуации такие молчаливые подвиги обычно заканчиваются плохо.

Когда это озвучили, Волынов только кивнул, а на следующий день работал уже иначе.

Стоит отдать должное, Гагарин в роли командира экипажа оказался очень хорош. Он цепко держал общую картину целиком, направлял и, если было необходимо, точечно исправлял, если что-то пошло не так.

Юрий Алексеевич не лез в каждую мелочь, не устраивал показательных разборов полётов на пустом месте, не пытался играть в сурового наставника. Просто он хорошо чувствовал, где нас уводит в сторону, и пресекал это сразу.

Спокойно и без лишних слов. Сказал, мы услышали и пошли дальше. Такой стиль работы я ценил и уважал. Его же я придерживался и в прошлой жизни.

Постепенно нас начали гонять по более узким вещам. Нас не просто заставляли заучивать схему и определённые сценарии, как это было у наших американских коллег, мы должны были знать и уметь всё. Абсолютно. Нас натаскивали на то, чтобы мы могли действовать в самых различных ситуациях в космосе самостоятельно, без длинных инструкций из ЦУПа.

Где-то спустя месяца три у нас случился первый жёсткий выезд на базу ЛИИ (базу Лётно-исследовательского института).

Там как раз шли работы с вертолётными имитаторами лунной посадки. На базе Ми-4 под группу Л-3 изготовили подвижные и неподвижные кабины-имитаторы, на которых ещё с 1966 года гоняли космонавтов, отрабатывая последний участок спуска на Луну.

Методика была довольно суровая и заключалась в следующем: космонавт до определённого момента сидел «слепой», со шторкой на иллюминаторах, а потом в очень ограниченное время должен был включиться, увидеть площадку, удержать профиль и посадить машину туда, куда было указано.

На бумаге это выглядело хорошо. На деле — по-разному. Всякое случалось.

Вообще, в воздухе быстро начинаешь уважать и время, и инерцию, и землю под собой. Вскоре я пришёл к выводу, что на этих тренировках лучше всего видно, кто на самом деле умеет работать под давлением, а кто — нет.

Правда, мне эти тренировки давались не так сложно, как могли бы. Всё же в будущем мы тоже отрабатывали вертикальные взлёты и посадки. Но даже при опыте прошлой жизни не могу сказать, что всё это давалось мне легко и просто. Вовсе нет. Техника разная, подход к работе тоже разный. И могу с уверенностью заявить, что там, в будущем, у нас было не так сурово, как сейчас.

Жили мы во время выездов по-спартански: база, комнаты, столовая, техника, снова база. Никаких особых удобств. Да мы на них и не рассчитывали, не за этим приезжали.

В какой-то момент нам добавили занятия по геологии. Кое-что мы и до этого знали, но сейчас стали изучать это направление более подробно.

В прошлом это меня не шибко-то интересовало. Вот и сейчас я сначала относился к этим занятиям как к необходимой обузе. Ну да, понятно, что на Луну полетим не только флаг воткнуть, а ещё и работать. Нужно будет собирать образцы, понимать, куда смотришь и что под ногами, чем одно пятно на поверхности отличается от другого.

И, неожиданно, это меня всерьёз увлекло. Сам от себя этого не ожидал. Чем дальше, тем сильнее меня это затягивало. Может быть, потому, что геология требовала смотреть внимательнее, чем кажется. Не доверять первому впечатлению, разбирать.

Для полёта на Луну это, кстати, было совершенно необходимо. Плохо помню, как у нас с этим обстояло в прошлой жизни, но точно помню, что американцы к этому времени серьёзно подтянули своих астронавтов в этом направлении.

И если наши решили сейчас перенять этот момент и внедрить, то я могу лишь одобрительно снять шляпу, как говорится. Считаю, грех не смотреть на чужой опыт и не брать лучшее оттуда. Потому что человек, который выйдет на Луну, обязан понимать, что он там видит, а не просто красиво топтать грунт.

Чем дальше мы продвигались, тем громче звучали разговоры о специальной площадке под лунный рельеф. К концу 1967 года вопрос уже стоял остро. Обычной учебной базы для такой задачи не хватало, а полноценный «лунодром» только обсуждали. На совещаниях не раз звучала мысль, что нужна хотя бы специально оборудованная площадка примерно сто на сто метров, чтобы у экипажей была не только теория и вертолёт, а ещё и реальная работа ногами и глазами по имитации поверхности.

Пока выкручивались тем, что было, как обычно: макеты, стенды, куски рельефа и выезды туда, где местность хотя бы отдалённо позволяла отрабатывать выбор площадки, маршрут и визуальную оценку.

Это всё ещё не было идеально. Но в советской космонавтике идеальные условия вообще редко выдавали заранее. Обычно сначала возникала задача, потом под неё быстро собирали всё, что могли, а дальше уже люди своим потом и упрямством превращали набор временных решений в рабочую систему.

В таком режиме месяцы пролетели очень быстро. Иногда казалось, что весь мир сжался до расписания, отчётов и чужих голосов, которые ты уже начинаешь различать не по словам, а по интонации.

Мой собственный дом и семья, казалось, остались где-то в другом мире.

Не совсем, конечно. Письма были, и редкие звонки тоже. Порой удавалось вырваться на сутки, иногда на несколько часов. Но этого всё равно было мало. Особенно теперь, когда Катя должна была вот-вот родить.

Иногда на меня накатывало чувство вины, ведь на Катю свалилось вообще всё, и она разгребала это в одиночку. А ещё я по первой жене помню, насколько женщина ранима и уязвима в этот период.

Наверное, именно поэтому я ещё сильнее погрузился в работу. Стандартный мужской подход. Ладно, может, не мужской, а мой лично. Как бы там ни было, а я всегда справлялся с подобными ситуациями именно так.

Космонавты — это вообще не про «жили долго и счастливо» под весёлые приключения где-то там, за пределами Земли. Всё далеко не так. И в один из вечеров я убедился, что мои умозаключения касаемо нашей профессии не только мои.

Ближе к концу одного из выездов мы сидели вечером нашей тройкой у стены дома, с кружками чая в руках и полностью выжатые после рабочего дня.

Долго молчали, пока Юрий Алексеевич внезапно не издал короткий смешок. Мы с Борисом Валентиновичем посмотрели на него немного вяло, но с любопытством.

— Забавно, — проговорил он, отхлебнув чаю.

— Что именно? — уточнил я.

— Когда всё это только начиналось, все хотели в космос, — ответил он и ткнул пальцем в небо. — А потом выяснилось, что больше всего времени дорога в космос занимает здесь, на земле.

Волынов согласно кивнул.

— И чаще всего — в бумагах и на тренажёрах.

— И в ожидании, — со вздохом добавил я.

Гагарин глянул на меня и тоже вздохнул. Потому что это и есть суть нашей профессии: бесконечные тренировки, учёба и ожидание. И только лишь краткий миг полёта. Зато какой это миг!

Я тоже отхлебнул чаю и озвучил свои мысли.

— Да-а, — протянул Юрий Алексеевич и с мечтательной улыбкой посмотрел на вечернее небо. — Эти ощущения незабываемые. Когда смотришь оттуда на Землю, сразу как-то забываются все эти сложности, и на ум приходят совершенно другие мысли.

Вот здесь я был абсолютно согласен. Правда, и тут есть нюансы, о которых Юрий Алексеевич узнает, если мы полетим на Луну.

Глава 9

Сегодня нас гоняли особенно плотно.

С утра были разборы по ЛК. Потом тренажёр. После обеда — снова тренажёр, но уже по другому профилю. К вечеру голова у меня была тяжёлая, как чугунный котёл, а в руках поселилась тупая усталость, когда пальцы вроде слушаются, но уже без прежней резвости.