Феликс Кресс – Космонавт. Том 5 (страница 19)

Мы были на выезде, а не в Звёздном. И эта разница чувствовалась во всём. Мы ещё раньше поднимались, ещё быстрее ели, много ждали и ещё больше работали. А если не работали, то разбирали, почему только что не сработало то, что по всем расчётам обязано было сработать.

К этому времени я уже более-менее втянулся в наш новый режим и перестал считать дни до возвращения в Звёздный. И причиной тому было не то, что мне всё равно, когда увижу Катю, — просто иначе можно поехать головой. Когда живёшь выездами, тренажёрами и перелётами, лучше не цепляться за календарь. Слишком редко он радует.

По плану у нас с Гагариным сегодня стояла совместная отработка.

Волынова с утра забрали медики. У него по их части накопилось что-то плановое, и на первую половину дня из нашей тройки остались только мы с Юрием. Само по себе ничего особенного. В таких графиках кто-то то и дело выпадал к врачам, или на отдельный стенд, или на параллельный разбор. Но до этого дня плотная связка один на один у нас с Гагариным не выпадала. Обычно всё шло либо тройкой, либо работал я с Борисом Валентиновичем, либо меня забирали к медикам.

В общем, работали мы на комплексном стенде под лунный профиль. Вертолёт на утро отменили. До него очередь дошла бы только ближе к вечеру, если бы дошла вообще. Нас посадили на наземный тренажёр и дали задачу по последнему участку спуска. Вводная простая только на словах: снижение, переход на ручное управление, визуальный поиск площадки, уточнение точки посадки, касание, затем цепочка действий после условного касания.

На бумаге всё это выглядело достаточно стройно. На практике, как обычно, вылезало столько нюансов, что бумагу хотелось иногда свернуть трубочкой и засунуть кому-нибудь в… карман, чтобы не умничал.

Инструктор был из тех, кто не повышает голос без необходимости. Из-за этого любые его замечания звучали весомее.

— Сегодня не красуемся, товарищи, — сказал он перед началом. — Отрабатываем не красивый спуск, а грамотный. Мне нужны не два аса-одиночки, а нормальная связка. Командир принимает решение, остальные выполняют без лишней инициативы.

Я усмехнулся про себя. Сказано это было вроде бы обоим, но я прекрасно понял, в чей огород полетел камень, да и его красноречивый взгляд, брошенный в мою сторону, подтвердил мои догадки.

Юрий Алексеевич просмотрел лист вводных и кивнул, мол, понял-принял. Повернулся ко мне и скомандовал:

— Работаем.

Без лишних уточнений, без начальственного налёта. И чем дальше, тем больше это мне в нём нравилось. С Гагариным не приходилось тратить силы на церемонии. Он и сам их не любил, и другим не давал в них увязнуть.

Начали.

Первые минуты шли нормально. До идеала было далеко, но слаженность уже наметилась. Я держал параметры, Гагарин — общую картину и решение по профилю. Докладывали коротко, без словесной шелухи. Как и должно быть.

Потом инструктор подкинул первую неприятность — смещение предполагаемой площадки.

Не критичное. Одна из тех вещей, что не ломают всю схему работы сразу, а проверяют, умеешь ли ты перестроиться и не суетиться.

Гагарин взял короткую паузу, чтобы пересчитать обстановку у себя в голове, и дал новую команду. Я видел решение и почти полез вперёд со своим вариантом, но вовремя одёрнул себя. В итоге решение он дал правильное. Я выполнил требуемое, и мы пошли дальше.

Следующая вводная была хуже.

На этот раз пришлось на ходу перекидывать часть последовательности и уточнять, что считаем приоритетным: точность выхода, экономию остатка или более безопасный заход.

И меня снова качнуло в привычки. Снова захотелось рвануть вперёд, озвучить свои мысли раньше, чем командир отдаст команду. Я это пресёк буквально в последний момент. Вместо длинного объяснения дал только то, что действительно было нужно по моему профилю, и замолчал.

После этого эпизода Юрий Алексеевич даже голову повернул и показал мне класс. Значит, заметил мою работу над собой.

Инструктор это тоже отметил, хотя вслух ничего не сказал. Только хмыкнул и подбросил следующую пакость.

Так и работали.

Час за часом, вводная за вводной. Один раз площадка оказывалась условно небезопасной из-за уклона. В другой раз запаздывал ориентир. Потом нам навесили ограничение по времени на принятие решения, чтобы мы наглядно поняли, как легко в таких условиях начать торопиться не там, где стоит. Во время реального полёта никто, конечно, не будет стоять у тебя над душой с секундомером. Но там любое промедление или спешка стоят топлива, запаса по манёвру и, в конечном счёте, жизни.

Юрий работал чётко. Он не метался, не пытался задавить собой. Держал основную линию и видел, где ещё можно тянуть, где уже нельзя, где надо пересобирать решение, а где, наоборот, не дёргаться и идти по выбранному варианту.

У меня же получалось по-разному. Где-то лучше, где-то хуже. Один раз я всё-таки рано полез с решением и тут же получил от Гагарина короткое замечание:

— Не спеши.

К концу занятия я поймал себя на мысли, что устал не от самой работы, а от необходимости всё время держать под контролем ещё и собственный характер. С техникой разберёшься, изучишь, поймёшь, разложишь на этапы. А вот со своими привычками куда сложнее разобраться. Особенно когда они много лет помогали, а теперь вдруг начали мешать.

Когда тренировка закончилась, инструктор просмотрел записи и сказал:

— Терпимо.

Вот уж действительно высокая похвала.

Потом он посмотрел сначала на меня.

— Товарищ Громов, ошибки всё те же. Спешите. Хорошо, что сами себя начали вовремя одёргивать. Продолжайте в том же духе.

А затем перевёл взгляд на Гагарина.

— Товарищ Гагарин, вы слишком тянете с пресечением чужой инициативы.

Юрий Алексеевич кивнул совершенно спокойно и этим же ограничился.

Я вылез из тренажёра, потянулся, чувствуя, как неприятно тянет спину. Гагарин выбрался следом и, не глядя на меня, спросил:

— Чай будешь?

Я даже не сразу понял, что он это мне говорит, поэтому ответил с задержкой, пока крутил головой по сторонам.

— Буду, — ответил я.

— Тогда идём.

Мы вышли из корпуса в ранних сумерках. На улице подмораживало. Воздух был сухой, со специфическим запахом, какой бывает в местах, где часто и много летают. Где-то в стороне гудел двигатель, потом затих. Народ ещё сновал по своим делам, но без дневной бодрости. К вечеру все двигались иначе: шаги короче, экономнее.

Чай взяли в столовой. Не самый лучший, который доводилось пробовать, слегка перестоявший, но зато крепкий и горячий. С таким чаем хорошо сидеть после тяжёлого дня и молчать. Чем мы сначала и занимались.

Остановились у стены одного из корпусов, где было не так ветрено, и сели на лавку. Я держал кружку двумя руками, потому что так было теплее.

После затянувшейся паузы Гагарин неожиданно спросил:

— Как Катя?

Я повернул к нему голову. Честно говоря, удивил. Даже не знал, что он в курсе, как зовут мою жену. Спросил он это без дежурной вежливости, не для галочки. Если бы было так, то мог спросить просто: «Как семья?» или «Как дома?» Но нет, вопрос прозвучал так, будто ему и правда важно было услышать ответ.

— Срок близко, переживает. В остальном всё хорошо. Спасибо, что поинтересовались, Юрий Алексеевич, — сказал я.

— Когда ждёте?

Я назвал примерное время.

Он кивнул и некоторое время молчал, глядя в кружку.

— Знаешь, — снова заговорил он, — давай без этого.

— Без чего? — не понял я.

— Без «Юрий Алексеевич», «товарищ полковник» и прочего, — он чуть поморщился. — Мы с тобой не на трибуне и не в штабе. Одно дело же делаем.

Я хмыкнул.

— Ладно. Если ты сам предлагаешь.

— Предлагаю, — сказал он. Потом усмехнулся. — А то я уже начинаю чувствовать себя собственным памятником. Все эти бесконечные поездки по всей стране, да и не только. Носятся со мной, как с хрустальной вазой. А я просто летать хочу.

Я кивнул.

— Понимаю.

Он снова отпил чаю и продолжил:

— Признаюсь, я ведь боялся, что меня и в этот раз не допустят. Не захотят рисковать символом, как они постоянно говорят. Мне напрямую не говорили, находили другие причины. Но… — он хитро прищурился, подался ко мне и понизил голос, — мне передавали, что действительно говорят за закрытыми дверями обо мне. Судачат, будто я и форму растерял, и желание.

Я усмехнулся.

— Что-то я не заметил ни того, ни другого.

— Ну да, — сказал он и улыбнулся. — Желания у меня даже больше, чем прежде.

Гагарин замолчал и посмотрел на звёздное небо. Улыбка его померкла, и лицо стало более задумчивым. А потом он снова заговорил, но выбрал совершенно неожиданную тему: