Феликс Гилман – Восхождение Рэнсом-сити (страница 67)
– Кто это? Кто эти люди? Что происходит? Погодите… – бормотал я по дороге.
Я до сих пор не знаю, кем были люди, собравшиеся около Локомотива. Их было не меньше сотни, и, скорее всего, большинство из них было рабочими с фабрик и боен, имевшими отношение к Республике только в своем воображении. Больше мне ничего не известно.
В общем, после того происшествия линейное начальство решило, что в Джаспере слишком опасно, и перевезло меня в Гибсон, а через шесть недель – в Хэрроу-Кросс, вместе с уникальной пишущей машинкой старика Бакстера, адъютантами, инженерами и Проектом Рэнсома, то есть вместе с бомбой.
Глава тридцатая
Информация
До меня уже достаточно написали о Хэрроу-Кросс, старейшей и крупнейшей станции Линии; если свалить все написанное в кучу, то она будет выше самых высоких шпилей Хэрроу-Кросс, и у меня нет ни времени, ни желания эту кучу увеличивать. «Официальный статистический справочник топографов Линии» восхваляет размеры и мощность этой станции. Хэрроу-Кросс для Джаспера – как Джаспер для Восточного Конлана. На свете нет населенных пунктов крупнее этого, и дальше Хэрроу-Кросс дороги на север нет. Безумная поэтесса мисс Эрмоса Гаучер из Китона написала об этом месте поэму под названием «Крик», и хотя она никогда не была на Хэрроу-Кросс, а только видела ее во сне, я слышал, что поэму хорошо приняли любители подобных вещей, хотя должен предупредить, что она написана не в рифму. В 1874 году мистер Карсон три месяца прожил на этой станции в гостинице, на одном из последних этажей, и позже написал об этом книгу под названием «Трудящиеся во мраке», запрещенную на территориях Линии, хотя я слышал, что в других местах книга неплохо продавалась. Не думаю, что станция сильно изменилась с 1874 года к тому времени, когда я там оказался, разве что смога стало больше, он целиком накрыл гостиницу, где останавливался мистер Карсон, и ее превратили в меблированные комнаты. Я советую вам прочитать эту книгу, как и все книги моего друга мистера Карсона. Пусть он напишет обо мне несколько добрых слов, когда меня не станет!
Агент Джим Дарк писал о том, как однажды, пробираясь на станцию, миновал лабиринт темных туннелей, голыми руками своротил газовые поршни, перехитрил Локомотив и сбежал в украденном винтолете. Книга называется «Как я сражался в Великой войне» и официально запрещена на территории Линии, но на деле доступна всем желающим, и вы можете убедиться в том, что все, что говорят ее враги, чудовищная ложь.
Сам старик Бакстер или тот, кто создал его «Автобиографию», пространно пишет о тамошних порядках и хороших условиях для работников. Стыдно признаться, но, читая об этом в детстве, я размышлял только о жизни великих мира сего.
Сегодня утром мы увидели, что небо над нами исчерчено следами винтолета – он кого-то выслеживает. Мисс Флеминг увидела их первой, но и я их разглядел. Они уже исчезают – думаю, это значит, что винтолеты полетели дальше или вернулись на базу с отчетом. Небо над Хэрроу-Кросс всегда было темным от дыма, и это странное зрелище.
Из Джаспера в Хэрроу-Кросс меня в целях безопасности везли в автомобиле под охраной. В другое время важные персоны вроде меня передвигались на Локомотивах, но из подслушанных разговоров охранявших меня офицеров я узнал, что Локомотивы сейчас считались небезопасными, так как на них самих охотились. Этот факт так пугал офицеров, что они не говорили ни о чем другом, словно бесконечным повторением одного и того же смогли убедить себя, что это неправда.
Я не хотел ехать в Хэрроу-Кросс. Я хотел снова быть свободным. Но хотя времена менялись и дисциплина в рядах линейных не была прежней, мне не удалось подкупить офицеров и уговорить их меня отпустить – они просто не реагировали на мои предложения.
Офицеры помогли мне выбраться с заднего сиденья автомобиля и встать на ноги. Я открыл рот, чтобы в последний раз поторговаться или заговорить им зубы, но онемел от грохота, вони и размеров станции. Со словами «Сюда, сэр» офицеры повели меня прочь от автомобильной стоянки в арке номер шесть сквозь лабиринт коридоров к апартаментам на вершине башни. Они расположились гораздо выше, чем пентхаус мистера Бакстера. Из высоких окон новых апартаментов мне были видны уходившие вниз – в темные глубины, которых вряд ли достигал дневной свет, – ряды туннелей, стены которых были из черного металла. Во тьме их шевелились едва различимые мужчины, женщины и машины.
Согласно официальной версии я по-прежнему возглавлял Трест Бакстера – Рэнсома и был перевезен в Хэрроу-Кросс из Джаспера только для получения самой передовой медицинской помощи после ранений, полученных в результате коварной, бессмысленной и прочее и прочее атаки, в которой я храбро, хотя и без особой нужды, заслонил собой Локомотив Кингстон от пули убийцы.
Я в самом деле был серьезно ранен. Прошли не одна неделя, прежде чем я снова смог пользоваться правой рукой, и не один месяц, прежде чем в ней появилась прежняя сила, и все равно она до сих пор побаливает. Мне пришлось научиться отвечать на письма левой рукой.
Нога тоже зажила не сразу. Виню в этом дурной воздух Хэрроу-Кросс и условия моего заточения. Я провел несколько месяцев в кресле-коляске. Оно представляло собой шумную, громоздкую конструкцию угрожающего вида из металла и твердой черной резины. Кресло-коляска было крайне неудобным, как устройство для самобичевания какого-нибудь старосветского святого. Колеса постоянно норовили защемить пальцы, а тормоза работали далеко не всегда, так что я представлял опасность для себя и всех на своем пути. Мне выделили адъютанта, катившего кресло-коляску, – женщину, которая, похоже, была сильнее, чем казалась. Я не спрашивал, как ее звали, а она не говорила, обращаясь ко мне с презрительным «сэр». Каждый день она исправно катала кресло-коляску туда-сюда по длинным, освещенным электричеством коридорам и бетонным крышам, лежавшим между моими апартаментами и лабораториями, где изготавливали бомбу.
В Джаспере я был узником, но в то же время важной персоной. Я был наследником Треста Бакстера, жившим в пентхаусе, филантропом, самым богатым и успешным джентльменом на многие мили вокруг. Это была иллюзия, но настолько сильная, что даже я сам иногда в нее верил. В Хэрроу-Кросс не играли в эти игры. Я не был предметом восхищения, обожания или уважения. Меня не звали произносить речи перед толпой. Мои слова не печатали в газетах – здесь их не было. В Хэрроу-Кросс не было великих людей. Эта местность не знала подобных понятий. Моя работа состояла в том, чтобы давать рекомендации для создания бомбы, и все.
По правде сказать, я и в этом почти не участвовал. Я долго саботировал исследования, увиливал от работы и кормил своих тюремщиков ложными данными, но мало-помалу рассказал им достаточно много, и теперь линейные инженеры почти во мне не нуждались. Проект набирал обороты. О проводимых опытах мне докладывали с помощью графика на стене лаборатории, линия на котором быстро ползла вверх. Инженеры были энергичными, но молчаливыми молодыми людьми, никогда не задававшими вопросов. Они говорили между собой, словно я был пустым местом, и с нетерпением ждали момента, когда смогут завоевать расположение Локомотивов, ведь бомбу можно будет использовать против их врагов.
Когда вернулись фантомы, я обрадовался собеседникам, пусть они мне и не отвечали, стоя как вкопанные, с широко открытыми глазами и перекошенными от ужаса лицами.
Если вы никогда не были на линейной станции, то, возможно, думаете, что вся жизнь на ней проходит под постоянным присмотром Локомотивов. Они так огромны, что наверняка все остальные живут в их тени. Что ж, они действительно огромны, но их станции еще больше. По правде сказать, за все время в Хэрроу-Кросс я почти не видел Локомотивов. Иногда я видел их дым, когда они подъезжали к станции или удалялись прочь по равнине. Иногда я чувствовал их вибрации. Иногда они слали мне брызжущие гневом и угрозами телеграммы:
Рэнсом. Мы ждем прогресса.
Рэнсом. Не подведите нас.
Рэнсом. Мы вас повысили.
Как вы нас благодарите?
Объяснитесь, Рэнсом.
Все вокруг говорили, что это великая честь, но мне это не слишком нравилось. Однажды – всего один раз! – я им ответил:
Уважаемые Локомотивы. Есть предложение.
Бомба нужна, чтобы убивать демонов Стволов.
У нас нет демонов для опытов.
Не жалуюсь, но нам ни одного не поймали.
Серьезное препятствие для исследований.
Однако нам подойдет любой дух, а в мире еще много Локомотивов.
Может, пожертвовать парочкой для науки?
В ответ на меня посыпался град телеграмм, обвинявших меня в кощунстве и угрожавших страшными муками. Хотел бы я сказать, что не испугался, но это было не так.
Я получал телеграммы почти от всех Локомотивов, но чаще всего от Кингстона, пока не начал чувствовать, что я и Кингстон как-то связаны – мы через многое прошли вместе тогда, на болотах, и в Джаспере, и трудности нас сблизили. Иногда я хотел его порадовать.
Думаю, еще вы думаете, что в Хэрроу-Кросс все СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО и ничего не происходит без ведома Локомотивов – никто слова не скажет, да и воробей не пролетит без того, чтобы не быть записанными и отмеченными где-то в глубинах их холодного разума. Что ж, воробьи там действительно не пролетают, но лишь из-за дыма и грохота. Секреты на станции, конечно, имеются. На самом деле в Хэрроу-Кросс столько шпионов, что информацию невозможно скрыть. Она выплескивается через край. Локомотивы запретили пустую болтовню, приказали вскрывать все письма, не позволяли распространять сплетни и устраивать собрания, на которых присутствует больше четырех человек, но когда запрещено все, то не запрещено ничего. Не буду первым, кто скажет, что Стволы и Линия похожи между собой гораздо больше, чем хотят показать.