Феликс Гилман – Восхождение Рэнсом-сити (страница 69)

Я пришла на Север, чтобы начать все сначала. Я всегда была сообразительной, и мне нравилось мастерить сложные и прекрасные вещи. Мой отец говорил, что когда-нибудь я заработаю для Йермо целое состояние. Я работала в Гибсоне и построила для местных пианино, но Гибсон тоже перешел к Линии, я потеряла пианино, и меня арестовали. Я поняла, что от линейных нигде не скрыться. Когда меня отпустили, я отправилась в Джаспер, намереваясь застрелить мистера Бакстера и отомстить за свою честь и честь моей семьи, чтобы никто больше не мог оказаться в его власти.

Я не жду, что ты меня поймешь. Мы слишком разные. Но я не могу уйти, не объяснившись.

Время, проведенное на Свинг-стрит, было развлечением, отклонением от планов, но ты должен поверить мне в том, что оно было для меня очень счастливым. Прости, я знала, что оно не может длиться вечно. Линейные не могли этого допустить. Я солгала тебе, Гарри, солгала ради лжи, чтобы стать свободной от правды. Потом я солгала тебе, чтобы добраться до мистера Бакстера, прости меня и за это. Я ничего не добилась. Нам нужно было бежать вместе!

Помню, как в то утро ты говорил что-то сумбурное о Рэнсом-сити. Отличная идея, хотя я заставила бы тебя изменить название.

Тогда же я получил письмо от Мэй. Оно пришло ко мне по официальным каналам, но в то время взгляды у Мэй были такие, что только несколько слов оказались вымараны цензурой. Сестра написала, что оставила веру в Град Серебряный, осознав, что во времена смуты людям нет проку от бесплодных обещаний райской загробной жизни, мир нуждается в твердой руке силы и власти, здесь и сейчас. По этой причине Мэй подала прошение о том, чтобы ей дали возможность поступить на службу к Локомотивам на станции Свод. Письмо было чрезвычайно длинным и пестрело словами о силе и славе Локомотивов и том, как они восторжествуют, несмотря на трудные времена, и преподадут врагам суровый урок, и ни одна его строчка не стоит того, чтобы быть увековеченной для потомков. Прости, Мэй!

«Я не могу уйти, не объяснившись…» Как же! Намек Аделы мне совсем не понравился. Я не собирался ее отпускать! Я понял, что могу сделать доброе дело.

Под предлогом обсуждения Процесса я по очереди вызвал инженеров к себе в кабинет. Закрывая за каждым из них дверь, я говорил: «Я знаю, что это были вы».

На всей станции Хэрроу-Кросс не сыщется человека, у которого за душой нет какого-нибудь греха. Я выслушал несколько слезных признаний, которые заинтересовали бы только линейных, иногда я даже не понимал, какое правило или протокол инженеры, по их мнению, нарушили. Мне пришлось вытерпеть шесть таких бесед, прежде чем я нашел посланца Аделы.

– Письмо? – сказал он. – Сэр, я…

– Вы, – сказал я. – Я знал, что это вы.

На самом деле для меня этот человек ничем не отличался от своих коллег – скрытный, амбициозный и очень тощий.

– Никому не говорите, сэр. Меня…

– Вы передаете сообщения. Вам нужны деньги, или вас шантажирует, или что-то еще – мне все равно. Передайте сообщение от меня.

– Она сказала…

– Сейчас говорю я. Я ваш начальник, как бы вас ни звали. Или передайте сообщение, или я спущу на вас Локомотивы.

С Локомотивом Кингстон мы лучшие друзья. Теперь слушайте. Скажите… Что же ей сказать?.. Да не пытайтесь сбежать, черт вас дери! Скажите, что прощать нечего. Что немного лжи между друзьями ничего не значит – я тоже лгал. Скажите, что я тоже был счастлив. Что мы будем счастливы снова. Запомнили?

Я не был наивен и понимал, что мой ответ могут перехватить, более того, возможно, письму позволили дойти до меня именно для того, чтобы я захотел в ответ рассказать о себе и выболтать какой-нибудь секрет. Возможно, письмо и вовсе было не от Аделы. Я не знал наверняка. Поэтому, отыскав посланца и заставив его записать мой ответ, я говорил в нем лишь о старых добрых деньках на Свинг-стрит.

Неделю спустя Адела ответила тем же. Я был рад отметить, что слов об уходе больше не было.

Вдруг оказалось, что нога у меня болит не так уж сильно. Стоять было больно, но вполне терпимо. Я потребовал у адъютантки трость. Когда она отказала, я смастерил ее сам из рычага от брошенного прототипа и велел забрать кресло-коляску.

Я отправил Аделе еще одно письмо, в целях секретности написанное на полях энциклопедии. Ответ пришел на обратной стороне какого-то счета – девушка писала, что плачет от счастья при мысли обо мне. Я написал ей о Восточном Конлане и отце, а она написала о Йермо. Адела рассказала о своей работе – вместе с командой инженеров она трудилась над улучшением устройства винтолетов, – а я рассказал о своей. Мы много рассуждали о будущем.

Нашего гонца призвали на фронт из-за проблем на Северо-Западной Территории – оставшиеся без командования войска станций, потерявших Локомотивы, распадались на лагеря или поднимали восстания за независимость. Другого посланца я нашел довольно быстро. Я снова мог ходить, хотя и хромая, и вселял в инженеров священный ужас, грозя отослать их на фронт, если они меня разозлят, – они не знали, могу ли я в самом деле это сделать или блефую. Я и сам не знал. Линейных, обмолвившихся при мне об облавах на холмовиков, действительно отправили на фронт, хотя я не знаю, была ли виной тому моя рекомендация. В общем, все инженеры ходили у меня по струнке и, когда я просил их передать сообщение, так и делали.

А.! Это я. Ответь сразу же, если получишь письмо. Я скучаю по твоим словам. И по тебе скучаю. Неделя выдалась ужасная, поговорить не с кем, кроме инженеров, фантомов и без конца угрожающих Локомотивов. Что нового? Мне сообщают, что бомбу опробовали на фронте, но она не оправдала ожиданий. По-моему, линейные не успокоятся, пока не взорвут весь мир. Может, это и есть их план. Нога у меня заживает. В последнем письме я писал, что, когда мы отсюда выберемся и будем строить место, которое ты не позволяешь мне называть Рэнсом-сити, все проспекты в нем будут усажены механическими апельсиновыми деревьями, как на Свинг-стрит, только больше. Горю от нетерпения узнать, кажется ли тебе это практичным. Ответь, если можешь. Г.

Г.! Я его получила. Видишь? Они не могут нас разлучить. Мне нужно было сказать тебе, что я тебя люблю, когда мы были вместе, но тогда я этого не понимала. Теперь я знаю. Напиши мне еще тысячу писем. Механическое апельсиновое дерево кажется мне крайне практичным. Я займусь чертежами. А.

Тогда мы написали «люблю» в первый раз, но не в последний. Стоит начать – и сложно остановиться. Мы писали «люблю, люблю, люблю» на чертежах винтолетов, на обратной стороне запросов о поставке высококлассных электромагнитов, на телеграммах с фронта, сообщавших о результатах испытаний. Мы строили туманные планы о побеге. Мы обещали друг другу, что встретимся снова и покроем друг друга поцелуями, а потом уйдем на Запад, держась за руки. Однажды Адела призналась, что уже не красива – думаю, она имела в виду раны, полученные в кабинете мистера Бакстера, – и я ответил, что мне все равно. На самом деле я не мог представить, что увижу девушку снова. От ее слов о любви у меня кружилась голова. Признаюсь, что вел себя как ребенок. Мы говорили о свадьбе и детях. Адела рассказала о том, где ее держат – всего в полумиле от меня, но все равно что в другом мире. Иногда мы боялись доверять свои мысли бумаге, порой мы были бесстрашны, а порой страх охватывал нас с той же силой, что и любовь, и тогда гонец передавал наши послания на словах. За свою жизнь я повидал много странного, но самым странным был рослый линейный офицер, шептавший мне на ухо: «Однажды мы будем мужем и женой под западным небом».

Мне приходили сообщения о том, что Трест Бакстера – Рэнсома разваливается на части, что его собственность конфисковали в Турлоу, а в Гибсоне обвалились его акции, что операции на Краю контролировать все труднее и все в таком духе. Я не обращал на них внимания и писал на обороте этих листочков о любви. Мы говорили друг другу, что свободный и чудесный город будущего будут населять мужчины и женщины, красивые и мужественные, как Адела, красноречивые, как я, и талантливые, как мы оба, – да, мы льстили друг другу. Можно ли нас винить? Думаю, что эта переписка была самым романтичным, что было в моей жизни. Не знаю. Вспоминая об этом сейчас, я не могу восстановить в памяти силу чувств, вызвавших у меня слова. В то время они были для меня всем, но это было всего лишь мгновением в чьей-то чужой жизни. Думаю, что я слишком много в жизни отдал амбициям и слишком мало – любви. Возможно, в мире будущего все будет иначе. Прости меня, Адела.

Адела была не единственной, кто тайком передавал мне письма. С течением времени дела с безопасностью в Хэрроу-Кросс обстояли все хуже и хуже. Думаю, можно сказать, что в войне наступил перелом. Семь Локомотивов было уничтожено, и, возможно, навсегда… или восемь, девять или ни одного – в зависимости от того, каким отчетам верить. Станции Арсенал, Драйден и Источник подняли бунт, а оставшиеся без командования войска Глорианы перешли на сторону Республики. Я слышал, что в самой Республике не всегда знали, кто ее союзники. В общем, вопрос о том, что являлось настоящей Республикой Красной Долины, оставался открытым. Любой мог одеться в красное и заявить, что выступает на стороне Республики и того, за что она борется. Насчет последнего тоже возникали разногласия, но все более-менее сходились в том, что Республика борется против того, что осталось от Линии. Странные были времена. Неопределенность царила и в самой Хэрроу-Кросс. Впервые за долгое время на улицах станции появилась преступность. Стены расписывались лозунгами. Движущиеся картинки по непонятной причине начали показывать вдвое чаще, а затем по непонятной причине запретили вовсе.