Феликс Гилман – Восхождение Рэнсом-сити (страница 70)

Однажды вечером у меня под подушкой появилось письмо от доктора Альверхайзен:

Гарри, я так за тебя обрадовалась, услышав, что ты разбогател, как всегда мечтал, и так огорчилась, узнав, что ты работаешь на Линию, хотя всегда был против нее. Ты ошибся, но знай, что еще не поздно все исправить. Республика Красной Долины жива, но наша борьба непроста. Гарри, нам нужна твоя бомба. Нам нужны твои чертежи. У нас есть человек, который сможет их вывезти, если ты…

Я не поверил, что это письмо написала Лив. Но другое письмо, возможно, было в самом деле от Джона Кридмура:

Рэнсом! Это Джон Кридмур. Сукин ты сын, чертов предатель! Надо было тебя застрелить, когда можно было. Я видел, как твою бомбу испытывали в Логтауне. Надеюсь, когда-нибудь я тебя пристрелю.

А другое письмо, несомненно, пришло от Джима Дарка:

Профессор Рэнсом! Я не забыл о нашем уговоре. Однажды мы встретимся и побеседуем. Ваш друг, Джим Дарк.

И нисколько не сомневаюсь, что еще одно письмо было написано мистером Энджелом Лэнгхорном, моим другом-«дождевиком»:

Мистер Рэнсом, знайте, что я не верю тому, что о вас говорят. Наша переписка в Джаспере очень много для меня значила. Надеюсь, что однажды мы встретимся.

Я слышал об испытаниях в Логтауне и о том, сколько человек погибло с каждой стороны. Меня там не было. Не буду об этом писать.

В общем, линейные вывезли Аделу с Хэрроу-Кросс, и мы потеряли связь. Они перевезли девушку на станцию Свод. Когда она была в пути, Локомотив Свода исчез, и та станция тоже погрузилась в хаос, и я долго не мог узнать, куда увезли мою любимую. Перед тем как уехать, Адела прислала мне копии чертежей для реконструкции самоиграющего пианино. Я храню их до сих пор.

Как-то вечером, когда я как раз изучал эти чертежи, сидя за письменным столом в своих апартаментах, дверь распахнулась, и без всяких извинений в комнату с растерянным видом вошла моя адъютантка и объявила, что у дверей лаборатории собралась толпа:

– Они… Сэр, они…

– Ну, – сказал я, – на чьей они стороне? Что им нужно? Полагаю, мы в осаде? Это республиканцы?

Женщина захлопнула дверь и прижалась к ней спиной, не убирая пистолет. Похоже, мои слова прозвучали слишком радостно, и адъютантка посмотрела на меня с подозрением:

– Нет… Это… никто, сэр.

– Не может быть, – усмехнулся я. – В таком случае вас бы здесь не было. Вы хотите сказать, что не знаете?

– Они просто… люди с Хэрроу-Кросс, – пробормотала адъютантка. – Рабочие. Женщины и мужчины Линии. Я никогда… никогда такого не видела. Только не здесь.

Я встал, мне все еще приходилось опираться на трость. Положив чертежи и другие документы в чемодан, я подошел к стоявшей у двери адъютантке. Бедная женщина выглядела совсем потерянной. Я никогда ее раньше такой не видел и впервые испытал к ней что-то вроде товарищеских чувств, пожалев, что не знаю, как ее зовут.

Я приложил ухо к двери. Мне показалось, что сквозь постоянный грохот Хэрроу-Кросс где-то вдалеке слышны рассерженные выкрики.

– Сколько? – спросил я.

– Сотня или больше.

– Они знают, где я?

Мои апартаменты находились в двух шагах от лаборатории.

– Не знаю.

– Что ж… – вздохнул я. – Что ж… Чего они хотят? Сломать Аппарат, украсть его… что?

Женщина немного подумала.

– Сломать, сэр.

– Они не первые. Чем именно они недовольны?

– Они говорят… сэр, мне нельзя вам об этом рассказывать… черт, сэр… Локомотив Хэрроу-Кросс не вернулся с фронта. Прошла уже неделя. Не знаю… его местоположение неизвестно, сэр.

– Никто мне об этом ничего не говорил.

– Об этом все молчат, сэр. Но люди все равно поговаривают.

– Не вижу, при чем здесь я или мой Аппарат.

– Они что-то слышали, сэр… бомба, которая принесет конец света, покончит с Силами… Они слышали о провалившихся опытах, о том, что вы называете фантомами – они напуганы, сэр, и ничего не понимают. Все меняется, и они не знают, что делать. Я никогда не думала, что увижу такое в Хэрроу-Кросс. Я живу здесь уже сорок пять лет и никогда такого не видела.

– Что ж… Предлагаю бежать.

– Бежать?

– Это ранит вашу гордость? Мою – нет. У меня ее почти не осталось, и я никогда не возражал против побегов.

Я открыл дверь. Женщина меня не остановила.

Коридор за дверью был пуст.

Адъютантка проследовала за мной по коридору до лифта. Я спросил:

– И все-таки как вас зовут?

Женщина не ответила.

Лифт поднялся на крышу. За открывшимися дверями простиралась широкая бетонная площадка. В неизменном красно-сером ночном полумраке Хэрроу-Кросс был едва виден ангар с лабораторией и его высокие запертые ворота. Перед воротами собралась толпа.

На самом деле там было не больше двух дюжин мужчин и женщин. В Джаспере или на Краю это вряд ли назвали бы толпой. Большинство людей были в форме. Они нерешительно переминались с ноги на ногу, и было очень странно видеть в Хэрроу-Кросс людей, не знавших, что делать и куда идти.

Не слишком большая толпа. Но у собравшихся все равно был неплохой шанс загнать нас в угол, пока адъютантка не открыла по ним огонь, после чего над нашими головами с жутким шумом появилось полдюжины винтолетов. Поднятый их лопастями ветер сорвал фуражку с головы адъютантки и разметал ее седые волосы, сбил многих с ног. Прожекторы винтолетов очертили резкую белую линию, которую никто не осмеливался переступить.

Среди толпы было несколько созданных Процессом фантомов – свирепые холмовики с каменными копьями, джасперские солдаты со штыками, женщины в шляпках первопроходцев, с залитыми слезами лицами. Ветер их не тревожил, а прожекторы не пугали, и, когда толпа отступила, фантомы продолжали бежать. Адъютантка стреляла по ним, пока у нее не кончились патроны. Она рухнула на колени на бетонную крышу, а фантомы все бежали. Они пронеслись мимо нас, я обернулся, чтобы посмотреть на них, но они как будто вдруг все исчезли.

Люди в толпе подняли руки в воздух. Я тоже. Адъютантка тихо плакала. Я очень медленно опустил одну руку ей на плечо.

Это была правда. Локомотив Хэрроу-Кросс так и не вернулся с фронта. Через несколько недель его место занял Локомотив Кингстон. Он покинул Кингстоун в целях безопасности, переместившись на север, в Метцингер. К западу от Метцингера пути были разрушены, как и дорога на север. Он двинулся в Драйден, а затем покинул и его. Казалось, что Локомотивы без конца двигаются, словно фигуры на шахматной доске, и каждый считает себя главным, пока враги загоняют их в угол, отрезая пути к отступлению. Так Локомотив Кингстон оказался на станции Хэрроу-Кросс. Забравшись в самые дальние и темные глубины станции, он разразился потоком приказов и угроз и никогда больше не выходил оттуда.

Ходили слухи, что к Хэрроу-Кросс приближаются войска Республики, ряды которой пополнились взбунтовавшимся населением Свода и Глорианы. Проект Рэнсома в условиях строжайшей секретности перевезли в новое место – в другой ангар на другой крыше.

Мы находились прямо над Локомотивом Кингстон, и, хотя между нами и глубинами, в которых скрывался Локомотив, лежало многоэтажное здание, иногда пол в нем дрожал, словно чудовище беспокойно ворочалось во сне. Я пожаловался, так как это было вредно для Аппарата. На меня не обратили внимания.

Адъютантку перевели в другое место для сохранения ее рассудка, и я так и не узнал, как ее звали. Вокруг нового ангара и моих новых апартаментов появилось много новых охранников. Это были тщательно отобранные, верные режиму линейные мрачного вида. Мне назначили нового адъютанта, тоже женщину, моложе прошлой, рыжеволосую, веснушчатую и симпатичную, но преисполненную суровости и фанатизма. Она сообщила, что лично попросилась работать со мной в свете чрезвычайной ситуации на внутренних Территориях и необходимости немедленного прогресса. Большинство моих инженеров перевели в другое место, оставив мне самых амбициозных и преданных Линии. И все же не прошло и недели, прежде чем кто-то оставил мне записку, уголок которой торчал из-под пишущей машинки:

Г.! Это я. Они вернули меня обратно в Х.К. Но за это время я связалась с Республикой. Они могут нас вытащить. Нас обоих. Им нужен ты и твой Процесс. Им нужны мы оба. Это наш шанс. Ответь.

Глава тридцать вторая

Как я оказался на свободе

Это ты? Адела это ты? Я думал, что больше никогда о тебе не услышу. Где ты была? Я слышал, что тебя потеряли по пути в Свод. Я боялся, что ты погибла. Надеялся, что ты сбежала.

Ты согласен? У нас мало времени. Ты с нами?

Я с тобой, Адела. Мне плевать на Республику, Стволы, Линию и все остальное. Как мне знать, что это действительно ты?

Ты заставишь меня повторять слова любви? Я напишу их снова. Хочешь поговорить о музыке – о дурацком пианино, которое тебе так нравилось? Войско Республики скоро будет здесь, у нас нет времени на игры. Ты согласен идти с нами?

Да. Скажи мне, что делать.

Эта переписка заняла около двух недель. Я ее сократил, потому что времени мало.

Молодая, веснушчатая адъютантка постучала ко мне в дверь. Я впустил ее.

– Я занят, – сказал я. – Я всегда занят.

Женщина села на кровать. Сняв фуражку, положила ее на колени.

– Сэр!

Я стоял у стола. Тогда мне уже не была нужна моя трость, но мне все равно нравилось на нее опираться. Я чувствовал, что она придает мне значительность. В детстве я представлял всех важных горожан Джаспера – мистера Бакстера, сенаторов и других великих людей, к которым собирался присоединиться, – опиравшимися на трость. Не знаю почему.