Феликс Эльдемуров – Тропа Исполинов (страница 17)

Угол площади пестрел мундирами и тонул в табачном дыме. Огнива щелкали как кастаньеты. Здесь, у сложенных штабелем брёвен, шёл кулачный бой: один на один, кулак на кулак, два на два, строй на строй — около двух десятков обнаженных до пояса бойцов в подшлемниках и перчатках. За опасные удары виновный выбывал из боя; но и от разрешённых ударов по корпусу то один, то другой из солдат кубарем катился по обледенелой земле к шумному удовольствию зрителей — драгун полка Даурадеса и солдат примкнувших к ним отрядов.

Внезапно, перебивая свист и вопли побоища, протяжный, надрывный крик, похожий на женский, достиг ушей чаттарца. Гриос ужаснулся было, решив, что крик доносится изнутри него самого, из пропастей его собственных воспоминаний. Но нетерпеливый вопль прозвенел снова, на этот раз так явственно, что собравшиеся на брёвнах ненадолго притихли и перестали колотить друг друга по спинам.

Гриос обратился было за разъяснением к своему провожатому, но в этот момент Гурук молча подтолкнул его к крыльцу, возле которого, расстегнув мундир, руки в карманах, высился загорелый, с пышными смоляными усами офицер. Кромсая в зубах новенькую пенковую трубку, он напряженно следил за битвой.

— Капитан Карраден, — шепнул Гурук. — Чёрная тень Маркона Даурадеса. К нему!

Слово "карраден" по-тагрски значит "чернорукий". Руки, впрочем, у него оказались вполне обыкновенными, когда он, вытянув ладони-лопаты из карманов, дружески, по-тагрски хлопнул Гриоса по обоим плечам. Люди высокие, сильные, да ещё и любители хорошей трубки всегда симпатизируют друг другу.

Только… эти странные бугры на запястьях. Ну и Мастер бы с ним. Надо будет — объяснит сам.

Чаттарец коротко отрапортовал, как было дело. Узнав о том, что подлинный курьер, молодой парень, плохо ездивший верхом, наверняка попал в руки келлангийцев, Карраден посерьезнел.

— Командир полка занят. Вы можете отдать пакет мне, я его замещаю.

— Я… — сомневаясь, промолвил Гриос, — хотел бы лично поговорить с Даурадесом.

— Поговоришь, поговоришь, — ткнул его в спину Гурук. — отдавай пакет. Ему можно…

— Полковник примет вас через полчаса, — пробегая глазами строчки, сказал Карраден. — Гурук!

— Я, господин капитан!

— Проводите господина гвардейца в столовую, потом возвращайтесь сюда. Гриос! Скажите честно, вы читали это? Нет? Знаете ли вы, что с собою привезли? Полковник вас обязательно примет!

…И новый истошный женский крик почудился Гриосу, когда они уходили с площади. На этот раз он даже разобрал несколько слов на непонятном языке. Требовательные, болезненные нотки слышались в голосе и он вдруг догадался, что должны были означать эти крики. Толкнул в плечо Гурука:

— Чего это она?

— Чего, чего… — неохотно откликнулся тот. — Разве ты не знаешь, что когда баба рожает, об этом не говорят и не спрашивают? Или у вас, чаттарцев, по-другому?

— Господи… Ну конечно! Всё в порядке, друг. Всё в полном порядке…

— Веришь — не веришь… — повествовал по дороге Гурук, — Перешли мы границу Чат-Тара. В какой поселок ни войди — тебе привет и приют. Шутка ли — три тыщи изголодавшихся мужиков.

"Ребятки, вы по нам-то пойдете?.." Конечно, ведь вокруг — никого… Тылового и келлангийского солдатья не считая. К нам же — всё по-другому, будь ты тагр или чаттарец, но ведь свой! К часовым на посты ночами приходили… В плащик завернулась, а под плащиком — в одной рубашонке. Я ей, помню: "стой, назад!" Она: "солдатик, миленький". Губёнки, судя по голосу — ох, и трясутся. А ведь не ушла, и штыка моего не испугалась. Время, время уходит у неё, понимаешь… Мужика рядом нет, молодость пролетает быстро… "Что же ты, — спрашиваю, — делаешь, глупая?" "Молчи, — отвечает. — Что надо, то и делаю". Кто знает, а может и действительно — надо… Предупредил: "Если б, — говорю, — ты рожу мою при свете дня увидала…"

Тут она отшатнулась даже: "Прокажённый, что ли?" "Да нет, сестрица, не прокажённый, а побитый я." Она в темноте, — глаз выколи была темнота! — все мои бугры да рытвины на лице ощупала. Чувствую, не поверишь: целует, целует и слезы мне на лицо… Я говорю: "Ну, а как нас с тобой разводящий застукает? У нас, караульной роты, ты знаешь, не то, что говорить или курить — в кусты по нужде отходить не положено. Ведь пришпилит к земле обоих!"

Она: "Так ведь ты и говоришь со мной, и куришь в кулак, сама видала". Я: "А подкрадется кто к обозам в это время?" "Не бойся, миленький, — отвечает, а сама, сладко так, за шею обняла, — не бойся ничего, солдатик. Я пришла к тебе как ветерочек, тихою-незваною, я и уйду как ветерочек, ты и не заметишь…"

Ну что тут поделать… Очнулся я — ни рукой, ни ногой. Она за плечо трясет: "Проснись, солдат, твои идут!" Я вскочил, она мне в руки карабин сует. "Давай, — говорю, — хоть обнимемся напоследок". "Некогда уже", — отвечает. Поцеловала коротенько в губки и — пропала. Слышу — шаги скрипят по снегу, ближе, ближе. Ору: "Стой! Кто идёт! Пароль!" Идут наш капитан Бустар и разводящий со сменой. "Молодец, — говорят, — Колдун, (меня за мои украшения иногда Колдуном прозывают). И как это ты в темноте нас обнаружил? Мы к тебе неслышно подойти хотели, да ты, видать, не дремлешь…"

— А к утру, — продолжил, помолчав, Гурук, — замела позёмка, не оставила мне на память ни следочка, ни солнышка… Эх, женщина, женщина! Она ведь, если как по-настоящему полюбит — сквозь камень пройдёт…

— Ну, — усмехнулся он, — мне в таких-то вещах везло не очень. Лицом не вышел, да и года не те. А кто из наших помоложе — не удержишь. Дорвались! После элтэннских трясин да чаттарских снегов, и вдруг такое… Иной не то, что по одной — по две, по три невесты имел. В карты на них играли — до чего доходило. И всё это — малой кровью, на всём готовом! Разбаловались, конечно, ребята. Но Даурадес терпел до времени. А как добрались до Бугдена — собрал сход. "Вы, — говорит, — солдаты или хмельные коты? Ради того мы пришли сюда, чтобы по дороге превратиться в стадо?" Словом, баб из отряда — вон. Оставили нескольких временно лишь при кухне, госпитале, да жену капитана Верреса. Вёз он ее с самого Элт-Энно и довёз бы, если б вчера… Ей пока ничего не сказали… жалеют, а она его, ты слышал, честит по-элтэннски и так, и разэтак… Бывает у них такое, говорят. Говорят ещё, что оттого к роженицам доктора отцов и не допускают…

— В Бугден мы заходить не стали, — продолжал Гурук. — Так, тишком, мимо прошли. В дороге привели в порядок себя, снаряжение, оружие. На солдат стали похожи. Кто хотел уйти со своими женщинами — тех тоже не обидели. Дорвались люди до мирной жизни! Суточный паёк, жалованье до "жерновка", вещи, оружие. Я сам подумывал уйти. Только с кем останется Даура, если мы разбежимся?

Гриос прервал молчание и бросил:

— В Коугчаре, в чаттарских кварталах одна женщина пускала на ночку солдат гарнизона. Потом у неё в огороде, за домом соседи раскопали целое кладбище из новорожденных младенцев. Распяли бабу на воротах ее собственного жилища, били чем попало, страшно били, пока не убили. Кричала ужасно… А коугчарская солдатня и прочие, кто лазил в её окна по ночам, стояли здесь же, хлопали ладонями по коленям, веселились, паскуды!

Гурук крепко-крепко взял его за руку:

— Будешь говорить с полковником — просись к нам, гвардеец. Обязательно просись!

— Зачем? — горько спросил Гриос.

— Затем, что совесть в тебе не подохла, как в некоторых. Затем, что то, во имя чего мы идём, стоит слишком дорого. Затем, что, — как говорит наш Маркон Стальная Лапа, — свободу, как знамя, должны или нести самые достойные, или — чихал я на такую свободу!

5

Полковая столовая размещалась в помещениях торговых рядов. Дежурные расставляли по длинным деревянным столам посуду, а из-за кухонной перегородки доносились приглушенные фырканье и женский хохот. В окно раздаточной они увидели трех или четырех молоденьких женщин, что возбуждённо приплясывали среди котлов и груд посуды. Из огромной кучи сарделек, наваленных на разделочные доски, девицы извлекли одну, по очереди приставляли её себе и, восклицая: "я — мужик! я — мужик!" — заливались счастливым смехом.

— Эгей, барышни! — вмешался Гурук, до половины вдвигаясь в кухню. — А тагркосские сардельки вам не подойдут?

— Гурук! — радостно откликнулась одна из них. — Ты ведь уже ел… вчера. Так чего же ты хочешь?

— Тебя хочу, — томно отвечал Гурук, просовывая лапы.

Барышни поприседали, схватившись за животы, а одна, более стойкая, ухватила плоский щит и принялась закрывать окошко, что было нелегко — двум изголодавшимся мужчинам с той стороны было не до соблюдения приличий.

В конце концов состоялось примирение и на одном из столов возникли две жестяные миски с похлёбкой, хлеб, кувшин душистого пива и одна на двоих тарелка с теми же сардельками.

Грохнула дверь и в столовую, гремя сапогами, вошёл низенький морщинистый офицер с нашивками капитана.

— Капитан Теверс, — объяснил Гурук.

— Тоже какая-то "тень"? — спросил Гриос.

— Нет, заместитель по снабжению… Доброго здоровья!

— Привет, Колдун! Доброго здоровья… Сидите, сидите! — забеспокоился Теверс, хотя никто и не думал вставать. — Что, как кормят?

— Хороша кашка, да мала чашка, — весело отозвался Гурук.

— Тебе никогда не угодишь. А тут на тебя жалоба поступила. Опять в караулке всю ночь доски строгал.