Федор Серегин – Тайна Вождя (страница 7)

Я снова посмотрел на белую худую спину Ани Стекловой. Ей было двенадцать лет. Она хранила дома красную карточку и гордилась ею. Пропуск в светлое будущее оказался банальным пропуском в смерть.

— Переворачивай ее обратно, — приказал я.

Михаил осторожно перевернул тело на спину, взял край серой казенной простыни и накрыл девочку с головой. Белый кафель подвала снова стал стерильным, безликим и пустым.

Мы вышли из секционной в коридор. Михаил плотно закрыл двустворчатые маятниковые двери и щелкнул старым тугим выключателем. Подвал мгновенно погрузился во мрак. Мы молча поднялись по бетонной лестнице на первый этаж. Мои тяжелые ботинки снова монотонно отсчитывали серые ступени.

Вернувшись в подсобку, Михаил стянул резиновые перчатки и небрежно бросил их в мусорное эмалированное ведро под раковиной. Он тяжело опустился на скрипучий топчан, взял мятую пачку «Беломора», достал папиросу и привычно размял картонный мундштук грубыми пальцами. Спичка чиркнула о коробок с первого раза. Сизый дым поплыл к низкому потолку, смешиваясь с запахом карболки. Я снял белый халат, повесил его на деревянный стул и остался в костюме.

— Твоего знакомого эксперта убрали совершенно не просто так, — сказал Михаил, выпуская тонкую струю дыма в сторону Ван Гога. — Гольдберг старый опытный волк. Он сразу понял, на какие именно швы он смотрит в лесопарке. И он смертельно испугался.

— Я в курсе, — сказал я, подходя к раковине. — Приказ о его срочном переводе в военный госпиталь пришел сегодня ранним утром, еще до официального вскрытия.

— Они полностью контролируют систему на всех возможных уровнях, — продолжил лаборант. — От обычной районной поликлиники до руководства городского управления милиции. Ты сейчас лезешь с голыми руками прямо в пасть к дракону, Семен.

Я повернул ржавый вентиль крана. Ледяная вода с громким шипением ударила в пожелтевшую металлическую раковину. Я сложил ладони лодочкой, набрал воды и умыл лицо. Холод обжег кожу и мгновенно прояснил тяжелые мысли. Я снял со стены вафельное полотенце и насухо вытер щеки.

— Я уже нахожусь внутри этой пасти, — ответил я, бросая полотенце обратно на крючок. — Обратного пути у меня нет. Я окончательно засветился перед кураторами. Вчера вечером я опрашивал мать девочки и школьную подругу. Вера тоже ходила к Стекловым домой по своей инициативе. За мной уже пустили плотный автомобильный хвост.

Михаил перестал курить. Тлеющая папироса замерла в его руке, пепел упал на штанину.

— Вера? — переспросил он изменившимся голосом. — Ты втянул в это дерьмо собственную семью?

— Я никого никуда не втягивал. Она сама пошла к этой женщине. Из глупой человеческой жалости и желания помочь.

Михаил медленно покачал головой. Он превосходно знал, как безжалостно работает государственная машина. Он сам едва спасся от зачистки пять лет назад только благодаря моему вмешательству.

— Тебе нужно срочно думать о надежных путях отхода, — сказал он очень тихо. — Если кто-то поймет, что ты знаешь слишком много, тебя гарантированно уберут. И Веру уберут. И Пашку твоего не пожалеют.

Я подошел к столу и сел на стул напротив него. Ножки противно скрипнули по линолеуму. Я смотрел на выцветшую репродукцию и видел перед собой серую стену.

— У меня есть один сырой план, — сказал я. — Но он требует времени и везения. Мне необходимо найти железные доказательства. Найти само место проведения процедур. И найти того человека, кто непосредственно курирует отбор детей.

— Отбор курируют на самом верху. Ты сам это прекрасно знаешь с прошлого раза.

— Знаю. Но мне нужно фактическое подтверждение для передачи наверх или наружу. И мне жизненно необходимо встретиться с Виктором лицом к лицу.

Михаил раздраженно затушил окурок в переполненной стеклянной пепельнице.

— Твой гениальный брат давно мертв для нормального человеческого мира, — жестко и безапелляционно сказал он. — Он добровольно выбрал свою сытую сторону в закрытом санатории.

— Он должен ответить мне на один единственный вопрос. Вопрос о смерти нашей матери.

Михаил посмотрел мне прямо в глаза. Он уловил суть моей внезапной одержимости. Он не стал развивать эту опасную тему и просто понимающе кивнул.

— Если тебе понадобится радикальная помощь… — Михаил замялся, опустив взгляд на свои руки с въевшейся грязью. — Есть один нестандартный способ.

Молча жду продолжения. Я никогда не тянул из него слова клещами.

— Я неофициально обслуживаю некоторые спецобъекты, — продолжил он совсем глухо, почти шепотом. — Там, где тихо сжигают иностранцев. Закрытый дипломатический крематорий для иностранных граждан с посольскими номерами и особым статусом. Я туда стабильно заезжаю пару раз в месяц. Забираю биологические отходы на утилизацию. У меня есть постоянный пропуск на территорию. Я никогда туда не лез дальше положенной зоны разгрузки. Но если нас совсем прижмет к стенке…

Он намеренно не стал договаривать фразу до конца. Это не был готовый четкий план спасения. Это было совместное осознание появившейся возможности. Дипломатический канал передачи. Узкая серая зона. Единственное место в Москве, где всемогущая система не имела абсолютного тотального контроля над каждым квадратным метром и каждым вздохом.

Я медленно кивнул, принимая информацию к сведению.

— Запомню этот вариант. Спасибо тебе.

Я встал со стула, снял тяжелую шинель с крючка и набросил ее на плечи. Ткань все еще оставалась холодной и влажной.

— Больше не звони мне по открытой рабочей линии в управление, — предупредил я.

— Я прекрасно знаю эти правила игры, — ответил Михаил.

Он поднялся с топчана и проводил меня по длинному коридору до задней металлической двери. Засов лязгнул, отодвигаясь в сторону. Дверь приоткрылась, впуская порцию уличного холода. На улице продолжал нудно моросить мелкий осенний дождь. Я шагнул в сырую темноту, и Михаил молча закрыл за мной стальную преграду.

Я дошел до своего «Москвича» и сел за руль. Выехал из темного больничного двора на широкий освещенный проспект. Черной «Волги» нигде не было видно. Они либо временно сняли плотное наблюдение, либо передали меня по невидимой эстафете другому экипажу. Сейчас это не имело абсолютно никакого значения.

Я направил машину в сторону управления МУРа. Ночь постепенно отступала, сдавая свои позиции. Небо над спящей Москвой становилось из черного мутно-серым. Знакомые контуры монументальных сталинских зданий проступали сквозь утреннюю мглу. Город медленно просыпался под звуки первых трамваев. Огромный город готовился идти на заводы, в министерства, в школы и институты. Этот город свято верил в завтрашний день и совершенно не знал, что глубоко под его чистыми улицами работает отлаженная машина, методично пожирающая детей ради неизвестной цели. И я пять лет был послушной шестеренкой этой самой машины.

В управление я приехал ровно в семь часов утра. Длинные коридоры были еще полупустыми и тихими. Пожилая уборщица в синем халате лениво мыла полы на первом этаже возле дежурки. Я коротко поздоровался с зевающим лейтенантом за стеклом и поднялся по лестнице на свой этаж.

В моем кабинете было невыносимо душно после дождливой улицы. Я подошел к узкому окну и с силой потянул вверх тугой металлический шпингалет. Форточка открылась с сухим противным скрипом. Холодный свежий воздух ворвался внутрь, шевеля бумаги на столе. Я бросил случайный взгляд вниз, на проезжую часть.

На противоположной стороне дороги, прямо под голыми ветками старого тополя, стояла черная «Волга». Она стояла идеально ровно, двигатель был заглушен. В салоне неподвижно сидели два крепких человека в одинаковых темных пальто. Они не читали утренних газет. Они не разговаривали друг с другом. Они просто смотрели на фасад управления МУРа. Смотрели точно на мои окна.

Раньше я всегда гнал от себя подобные параноидальные мысли. Я убеждал себя, что это случайная ведомственная машина ждет свое начальство. Теперь я не гнал эту мысль. Значит, они засекли меня окончательно и бесповоротно. Либо мой ночной визит в морг к Михаилу, либо подробный допрос матери Стекловой переполнил чашу их терпения. Слежка перешла в наглую, открытую фазу. Они намеренно хотели, чтобы я их ясно видел. Они демонстрировали свою абсолютную власть над моей жизнью.

Я отошел от окна и сел за свой рабочий стол. Поверх моих вчерашних стопок с делами и сводками лежал небольшой белый листок бумаги. Это была свежая записка. Я сразу узнал размашистый почерк Гурова. Буквы нервно прыгали по строчкам, шариковая ручка в нескольких местах продавила тонкую бумагу насквозь.

«Срочно зайди ко мне. Гуров».

Смяв записку в плотный комок, метким броском отправил ее на пол рядом с урной. Я не стал торопиться выполнять приказ, достал из кармана связку ключей, открыл нижний ящик стола и извлек свой личный потертый блокнот в кожаной обложке. Быстро переписал на чистую страницу два важнейших адреса: точный адрес средней школы погибшей Ани Стекловой и адрес районной детской поликлиники номер семнадцать. Сунул блокнот во внутренний карман пиджака и привычным движением поправил кобуру с пистолетом на поясе брюк.

Вышел из кабинета, запер дверь на ключ и пошел по длинному коридору к кабинету заместителя начальника.

Массивная дубовая дверь Гурова была приоткрыта на ладонь. Я толкнул ее плечом и вошел внутрь без дежурного стука.