Федор Серегин – Тайна Вождя (страница 6)

За дверью было тихо. Прошла минута, дождевые капли стекали по воротнику моей шинели. Я уже поднял руку для повторного звонка, когда массивный замок тяжело лязгнул. Дверь приоткрылась внутрь.

В проеме стоял Михаил. На нем был надет старый синий халат поверх застиранного шерстяного свитера. Лицо покрывал бледно-серый налет усталости, густая щетина пробивалась на впалых щеках. Он посмотрел на меня исподлобья, затем быстро бросил настороженный взгляд на темный двор за моей спиной.

— Заходи быстрее, — сказал он тихо.

Я перешагнул порог, стряхивая воду с плеч. Михаил сразу закрыл дверь, дважды повернул ключ в скважине и задвинул тяжелый железный засов. В коридоре горела только одна тусклая лампа под потолком, стены были выкрашены казенной бледно-зеленой краской. Запах карболки, хлорки и сладковатого формалина мгновенно ударил в нос. Этот специфический запах всегда жил здесь, он пропитывал одежду и волосы за десять минут, и его невозможно было смыть обычным мылом.

— Ты не ложился, — констатировал я, глядя на его красные глаза.

— Да, ждал твоего приезда, — ответил Михаил и пошел вперед по коридору.

Его шаги были абсолютно бесшумными благодаря стоптанным войлочным тапочкам. Я старался ступать мягко, но мои казенные ботинки все равно оставляли гулкое эхо на бетонном полу. Мы миновали ряды закрытых дверей и вошли в его подсобку. Это была тесная душная комната без окон метров в восемь. У обшарпанной стены стоял продавленный скрипучий топчан, в углу громко гудел старый холодильник. На столе пепельница, полная окурков, а рядом стояла кружка с отбитой ручкой и остатками черной заварки. Возле кружки лежала смятая пачка «Беломора». На стене криво висела выцветшая репродукция Ван Гога, звездная ночь, кажется. Михаил повесил эти желтые подсолнухи пять лет назад, когда я помог ему исчезнуть из Института и устроил на эту тихую работу.

— Будешь чай? — предложил он, кивнув на чайник.

— Нет времени на чай. Готов работать?

— Готов.

Михаил подошел к металлическому шкафчику, достал чистый белый халат и молча протянул мне. Я снял сырую шинель, повесил ее на крючок у входной двери и надел предложенный халат. Ткань стояла колом от крахмала и пахла прачечной. Михаил тем временем достал резиновые перчатки и натянул их на руки, методично расправляя каждый палец. На его правой руке под тонкой резиной четко выпирал контур старого фамильного перстня.

Мы вышли из подсобки и начали спускаться по широкой бетонной лестнице в подвал. Здесь температура заметно упала, изо рта вырывались облачка пара. Свет горел намного ярче, длинные лампы дневного света гудели ровно и монотонно над головой. Мы толкнули двустворчатые маятниковые двери и оказались в секционной.

Помещение было просторным и стерильным. Стены и пол покрывал белый кафель без единого пятна. В центре стояли три анатомических стола из нержавеющей стали со специальными желобами для стока воды. На двух столах было абсолютно пусто. На третьем столе лежало небольшое тело, накрытое плотной серой простыней.

Михаил подошел к краю стола, взялся за угол простыни и откинул ее одним резким движением.

Аня Стеклова лежала на спине. Ее тело казалось фарфоровым в ярком электрическом свете, с легким синюшным оттенком на скулах. Дневной эксперт из окружной прокуратуры уже сделал свою формальную работу. На груди и животе девочки виднелся длинный, грубо зашитый суровыми нитками разрез. Она выглядела невыносимо маленькой и беззащитной на этом огромном стальном столе.

Я шагнул ближе к изголовью. Свет ламп отражался от кафеля и слегка резал глаза. Я смотрел на спокойное лицо Ани и искал внутри себя хоть каплю привычного сострадания. Мой внутренний голос молчал. Я запретил себе чувствовать жалость много лет назад, оставив только холодную профессиональную злость.

— Дневной эксперт ничего не внес в официальный протокол, — сказал я, не отрывая взгляда от лица девочки.

— Я догадывался, — глухо ответил Михаил. — Я читал копию заключения на столе у дежурного. Остановка сердца на фоне общего истощения. Очень удобный и безопасный диагноз для всех.

— Покажи мне шов на руке.

Михаил взял левую руку девочки и бережно повернул предплечье к свету ближайшей лампы. Я наклонился над столом. Шов достигал примерно пяти сантиметров в длину. Тонкие, идеально ровные стежки стягивали бледную кожу, края раны почти полностью зажили.

— Смотри внимательнее, — сказал Михаил, взял со столика широкую увеличительную лупу и протянул ее мне.

Я приставил стекло к глазам. Нитки оказались тонкими и синтетическими, хирургические узлы располагались на абсолютно равном расстоянии друг от друга.

— Это не скальпель пьяного участкового хирурга, — тихо прокомментировал Михаил над моим ухом. — Это очень тонкая ювелирная работа. Они использовали специальный инструмент и качественный дорогой шовный материал. У нас в городской больнице такого материала отродясь не было. Его выдают по спецраспределению только в закрытые клиники и военные госпитали.

— Для чего именно они делали этот разрез? — спросил я, возвращая лупу на поднос.

— Доступ к глубокой вене или артерии, — ответил лаборант, поправляя перчатку. — Возможно, они устанавливали постоянный катетер для регулярных заборов крови или специфических вливаний. Они брали у нее кровь постоянно. Много и часто. Детский организм просто не успевал восстанавливаться. Я бегло осмотрел ее внутренние органы до того, как дневной мясник зашил их обратно. Налицо все признаки тяжелейшей анемии и кислородного голодания.

Михаил аккуратно положил руку девочки обратно на холодную сталь.

— Теперь смотри на спину, — добавил он.

Он уверенно обхватил тело за узкие плечи и таз, после чего осторожно перевернул девочку на живот. Голова мягко повернулась набок, свет упал на тонкую шею и выступающие позвонки. Михаил указал пальцем в желтой резине на крошечную точку между позвонками в поясничном отделе.

— Вот здесь. Смотри через стекло.

Я снова вооружился лупой. Маленькая красная точка окружилась легким желтоватым венчиком старого синяка. Это был стопроцентный след от толстой иглы.

— Люмбальная пункция, — констатировал Михаил без малейших эмоций в голосе. — Классический забор спинномозговой жидкости или пункция костного мозга. Игла вошла точно между позвонками, без смещений и лишних проколов. Это не случайный медицинский укол в процедурном кабинете. Тот врач, кто это делал, имел колоссальный опыт и набитую руку. Еще есть след от инъекции в шейном отделе, но я не возьмусь предположить.

Я выпрямился во весь рост и положил лупу на металлический столик. Инструменты тонко звякнули в тишине подвала.

— Они методично выкачивали из нее стволовые клетки, — сказал я ровным голосом.

Михаил молча кивнул в ответ. Он принципиально не смотрел мне в глаза, его взгляд был прикован к крошечному следу от иглы на бледной детской спине.

— Я давно не работаю экспертом, Семен. Но такие характерные следы я уже видел своими глазами.

Я замер на месте. Холодный спертый воздух морга словно заледенел в моих легких. Я повернул голову и посмотрел на Михаила в упор.

— Где ты их видел?

— Прямо здесь. На этих самых столах, на других детских телах.

Михаил заговорил медленно, тщательно подбирая слова. Его глухой голос отражался от кафельных стен.

— Их привозили сюда глубокой ночью. На закрытых неприметных машинах, без милиции и без сопроводительных документов из прокуратуры. Мы оформляли их по указанию сверху как неопознанных беспризорников или замерзших на улице бродяг. У всех привезенных были абсолютно идентичные следы. Аккуратные швы на венах. Следы глубоких пункций на позвоночнике. У некоторых детей попадались зажившие шрамы на грудине. Всегда присутствовали признаки крайнего истощения и официальный диагноз остановки сердца.

Я слушал его страшную исповедь и просто фиксировал сухие факты.

— Сколько их было всего? — спросил я.

Михаил поднял голову и посмотрел мне прямо в лицо. Его взгляд был тяжелым, темным и бесконечно усталым.

— Намного больше, чем ты хочешь думать, Семен. За последние два года я лично насчитал около двадцати человек. Это только те, кто прошел через мой подвал в мои смены. Сколько таких детей прошло через другие районные больницы и закрытые крематории, я даже предполагать не берусь.

Двадцать детей только в одной больнице. Я моментально вспомнил свои пыльные стопки дел в кабинете и выписанные на листок фамилии. Восемь исчезновений. Четыре подходящих профиля в моем южном районе. Их было в десятки раз больше.

— Почему ты молчал все это время? — спросил я. Мой вопрос прозвучал ровно, без малейшего намека на осуждение. Я не имел морального права его судить.

— А кому мне было об этом говорить? — Михаил горько и сухо усмехнулся. — Тебе звонить? Железному Семену? Ты сам все эти пять лет стабильно закрывал глаза на милицейские ориентировки. Я прекрасно видел, как ты работал и как ты вовремя отводил взгляд от неудобных дел. Я просто хотел жить, Семен. Как и ты.

Он ударил меня правдой наотмашь, и мне нечем было крыть. Я действительно сам купил билет на этот спектакль и делал вид, что сцена пуста.

— Что они делают с телами после оформления? — спросил я, меняя тему.

— Увозят в неизвестном направлении, — ответил Михаил, потирая переносицу тыльной стороной ладони. — Через день или два приезжает санитарная машина с неприметными ребятами в штатском. Забирает тело вместе с протоколом. Официальная версия для нашего начальства — передача для захоронения в безымянной могиле за государственный счет. Куда они везут детей на самом деле, я никогда не спрашивал. Здоровее буду.