Федор Серегин – Тайна Вождя (страница 5)
— Антонина Стеклова? — спрашиваю я официальным тоном. — Майор Лосев, старший оперуполномоченный МУРа. Я расследую обстоятельства трагической гибели вашей дочери.
Она молча сторонится и пропускает меня в коридор. В квартире царит идеальная чистота и гнетущая пустота. Простая дешевая мебель расставлена вдоль стен, обои выцвели от времени, а на стенах нет ни единой фотографии. Только в дальнем углу на деревянной этажерке стоит прямоугольная рамка, но она повернута стеклом к стене.
— У меня крайне мало времени, — говорю я и прохожу в комнату. — Я задам вам несколько уточняющих вопросов.
Женщина покорно садится на жесткий табурет и крепко сцепляет руки на коленях. Я достаю из кармана служебный блокнот и ручку.
— Когда вы видели Аню в последний раз живой?
— За день до того, как она… — Антонина запинается на полуслове. — Она ушла в школу рано утром. Вечером она не вернулась домой. Я подумала о ее ночевке у школьной подруги. У нее есть близкая подруга Оля с пятого этажа. Я позвонила матери Ольги, и та подтвердила их совместный путь из школы. Аня сказала подруге о необходимости куда-то зайти по срочному делу.
— Куда именно она собиралась зайти?
— Я совершенно не знаю, она не поделилась планами. — Антонина произносит слова монотонно, словно читает заученный наизусть текст, и упорно не поднимает глаз.
— Аня страдала какими-либо заболеваниями в последнее время? Она проходила лечение в стационаре?
— Нет, нет. Она росла абсолютно здоровым ребенком.
— На левом предплечье вашей дочери имеется свежий хирургический шов. Вы знаете происхождение этой раны?
Она сжимает пальцы рук до побеления костяшек.
— Я.. я не знаю происхождение шва. Возможно, она случайно поранилась во время школьных занятий или на улице.
Женщина нагло и неумело врет. Хирургические нити не появляются после уличных травм. Я записываю в блокнот одно короткое слово «врет» и продолжаю допрос:
— Кто-то еще из представителей власти или медицины заходил к вам в течение последних дней?
— Нет, никто не заходил. Утром мне позвонили по телефону, и я сразу поехала на процедуру опознания в больницу.
Она наконец поднимает голову и смотрит на меня. Я вижу в ее глазах не бездонное материнское горе, а животный страх. Она боится совершенно не моего присутствия в квартире. Она смертельно боится тех людей, которые неизбежно придут после моего ухода. Я захлопываю блокнот и прячу его в карман.
— Позвоните в городское управление милиции и спросите майора Лосева в случае появления новых деталей, — говорю я напоследок.
Антонина покорно кивает головой. Я выхожу на лестничную клетку, и дверной замок за моей спиной мгновенно щелкает два раза.
Я поднимаюсь на пятый этаж и нахожу нужную дверь квартиры Ольги. На мой настойчивый стук выходит полная женщина в кухонном переднике. Она недовольно выслушивает мое представление и громко зовет дочь из комнаты. Оля выходит в тесный коридор и переминается с ноги на ногу. Эта худенькая тринадцатилетняя девчонка с двумя светлыми косичками смотрит на милиционера крайне настороженно. Я стараюсь смягчить тон и прошу ее вспомнить странности в поведении Ани в последние дни.
— Вы дружили с ней близко? — спрашиваю я.
— Да, мы дружили с первого класса, — отвечает девочка. — Мы делали домашние задания вместе и постоянно гуляли во дворе. Только Аня сильно изменилась в последние дни. Она вела себя очень странно. Она рассказывала о важном взрослом деле и постоянно хвасталась своей новой карточкой.
— О какой именно карточке?
— О красной карточке, — Оля пожимает худыми плечами. — Она говорила о ней как о настоящем пропуске и говорила, что у нее теперь есть важная карточка, как у взрослых, и ее пустят куда-то, куда другим нельзя.
— Куда она планировала проходить?
— Я не знаю точного места. Она хранила эту тайну и просто радовалась.
Красная карточка. Сердце в моей груди делает тяжелый удар. Я припоминаю случайный разговор с моим братом Виктором пять лет назад. Он неосторожно обмолвился в приватной беседе, что на их сверхсекретном медицинском объекте используют именно пластиковые красные карточки для обеспечения высшего уровня доступа. Тогда я списал эти слова на обычную ведомственную бюрократию. Сейчас ледяной холод медленно ползет по моему позвоночнику. Это совпадение выходит за рамки статистической погрешности.
Я коротко благодарю Ольгу с ее матерью и быстро спускаюсь по лестнице во двор. Сажусь на водительское сиденье своего автомобиля, но не спешу поворачивать ключ в замке зажигания. Смотрю на пустой асфальтированный двор, на низкое серое небо и на темные окна панельного дома. Девочка хранила дома ведомственный пропуск в закрытый мир, который ее методично убил.
Я возвращаюсь в управление МУРа ближе к раннему вечеру. Дежурный лейтенант протягивает мне сложенную вдвое записку от капитана Колесникова. Я разворачиваю листок и читаю короткий текст: «Судмедэксперт Гольдберг срочно переведен в закрытый военный госпиталь. Ведомственный приказ пришел сегодня рано утром, еще до начала официального вскрытия в морге».
Сминаю записку в ладони и бросаю ее в урну у входа. Система начала масштабную зачистку свидетелей задолго до моего появления в секционной. Красная пластиковая карточка, идеальный хирургический шов на вене, пропавшие дети из одного конкретного района и изолированный судмедэксперт складываются в единый монолитный пазл. У меня собирается достаточно косвенных фактов для осознания масштаба. Я копаю не под маньяка-одиночку, а под серьезный режимный объект. И об этом объекте Гуров смертельно боится говорить вслух.
Поднимаюсь в кабинет и смотрю на развернутую карту с жирным карандашным кружком вокруг поликлиники номер семнадцать. Буквы фамилий начинают расплываться перед уставшими глазами. Я снимаю тяжелую трубку телефонного аппарата и набираю заученный номер.
— Алло, — раздается глухой голос Михаила после третьего гудка. Он явно ждал моего звонка.
— Все в силе, — говорю я коротко. — Жди меня на месте.
— Я полностью готов, — отвечает лаборант.
Я кладу трубку на рычаг. Скрытый механизм запущен, и обратного пути больше не существует. Гашу настольную лампу, надеваю шинель и выхожу в коридор. Мои шаги гулко отдаются в вечерней пустоте управления. Я спускаюсь по центральной лестнице, выхожу на холодную улицу, сажусь в «Москвич» и еду навстречу ночи.
Глава 3. Ночная смена
Ключ с трудом провернулся в замке зажигания, стартер сухо щелкнул, и двигатель «Москвича» завелся со второго раза. Я включил фары, выхватив из темноты кусок мокрого асфальта у управления, выжал сцепление и медленно тронулся с места. Ночная Москва лежала впереди абсолютно пустая, укрытая тяжелыми осенними облаками. Фонари на проспекте Мира горели тускло, их желтый свет дрожал в лужах, а дворники ритмично смахивали мелкую морось с лобового стекла. Резина тихо скрипела по мокрой дороге. Этот звук обычно помогал мне сосредоточиться, но сегодня он только отсчитывал время, которого у меня почти не осталось.
В зеркале заднего вида появились две круглые фары. Неизвестная машина вынырнула из бокового переулка и пристроилась сзади на расстоянии примерно ста метров. Я ехал ровно пятьдесят километров в час, никуда не торопясь. Фары не приближались и не отставали, они просто висели в серой мгле, как привязанные. Я свернул в узкий проезд между домами, сбросил скорость перед трамвайными путями и снова посмотрел в зеркало. Машина полностью повторила за мной маневр.
Это была темная «Волга». Номера терялись в темноте, но характерный силуэт угадывался четко. Раньше я бы подумал, что это банальное совпадение или паранойя уставшего опера, но сегодня я не гнал от себя плохие мысли. За мной точно установили наружное наблюдение. Кольцо начало сжиматься, и система хотела знать, куда я поеду после визита к матери убитой девочки.
Я не стал ускоряться или пытаться сбросить хвост. Я вел машину ровно, привычно переключая передачи. Если они хотят смотреть на мою спину, пусть смотрят. Им явно многое известно: о том, что я знал о пропавших детях в своем районе, что стабильно убирал ориентировки в стол и молчал. Теперь эксперт Гольдберг исчез за одну ночь, а за мной ехала правительственная машина. Система никогда не прощала любопытства, даже своим верным цепным псам.
Светофор на перекрестке загорелся красным. Я нажал на педаль тормоза и остановился. «Волга» замерла в отдалении, не приближаясь. Зеленый свет загорелся через минуту, я включил первую передачу и поехал дальше. Больничный комплекс находился в трех кварталах отсюда, и я свернул в тупиковый проезд между глухими кирпичными стенами корпусов. «Волга» осталась дежурить на проспекте. Наблюдатели не стали заезжать в тупик, им было вполне достаточно контролировать выезды.
Я припарковал автомобиль у заднего служебного входа в морг. Металлическая дверь сливалась с кирпичной стеной, над ней тускло светила лампа в проволочной сетке. Я заглушил двигатель, сунул ключи в карман шинели и вышел под мелкий холодный дождь. Воздух пах мокрой листвой, бензином и близкой зимой. Я подошел к железной двери и нажал на кнопку звонка. Официально звонок не работал уже год, но внутри висел специальный зуммер для своих. Я нажал дважды: один длинный сигнал и один короткий. Мы договорились о таком стуке с Михаилом еще прошлой осенью.