Федор Серегин – Тайна Вождя (страница 4)

Последней в моем коротком списке значится Аня Стеклова.

Я встаю, открываю дверцу шкафа и достаю старую потрепанную карту Москвы. Полотно пестрит масляными пятнами от пальцев оперативников. Я разворачиваю карту поверх открытых папок, нахожу нужные адреса и ставлю четыре жирные точки красным карандашом. Отметки ложатся на бумагу почти идеальным ровным кругом с радиусом около одного километра. В самом геометрическом центре этого круга располагается здание районной детской поликлиники номер семнадцать. Я обвожу здание поликлиники двойным контуром, откидываюсь на спинку стула и закуриваю новую сигарету.

Моя оперативная мысль работает предельно просто и логично. Неизвестный человек отбирает подходящих детей в этом конкретном микрорайоне. Маньяки-одиночки никогда не работают с такой системной точностью и не оставляют идеальных хирургических швов. Детей забирает организованная группа со знанием медицины и доступом к личным карточкам пациентов. Они прекрасно понимают, пропажа каких именно подростков не вызовет громкого общественного резонанса.

Я снова опускаю взгляд на выписанный список. Одна фамилия вызывает у меня болезненное чувство вины. Лена Петрова пропала два года назад в возрасте двенадцати лет. Я официально вел это дело и старательно делал вид активного поиска. Когда ее измученная мать пришла в мой кабинет во второй раз, я привычно солгал о продолжающихся оперативных мероприятиях. Женщина посмотрела мне прямо в глаза и произнесла мертвым голосом: «Вы же ничего не найдете. Вы уже знаете, что не найдете». Я тогда промолчал и отвел взгляд в сторону. Она повесилась в собственной ванной ровно через неделю. До сих пор помню серое лицо этой женщины в морге.

Я переворачиваю исписанный лист лицом вниз и закрываю последнюю папку. Аналитической работы на сегодня достаточно.

До официального судебно-медицинского вскрытия Ани Стекловой остается около двух часов. Я решаю заехать домой, принять горячий душ, переодеться в чистую рубашку и просто показаться жене. Вера должна видеть меня живым.

Паркую машину во дворе своего дома и поднимаюсь на третий этаж. В квартире стоит привычная тишина. Вера находится на кухне и стоит спиной к дверному проему у газовой плиты. Она методично помешивает содержимое небольшой эмалированной кастрюли. На кухонном столе лежит ровно нарезанный хлеб, стеклянная масленка, яркая пачка индийского чая со слоном и почти пустая жестяная банка сгущенки.

— Ты снова провел ночь на оперативном выезде, — констатирует она без вопросительной интонации и не оборачивается.

Я снимаю пиджак, вешаю его на спинку стула и сажусь за стол.

— Да, мы работали в парке. Опергруппа нашла тело девочки в Битце. Ее звали Аня Стеклова.

Вера медленно откладывает ложку на блюдце. Она вытирает влажные руки о кухонный передник и поворачивается ко мне. Ее лицо сохраняет видимое спокойствие, но я прекрасно знаю, каких колоссальных внутренних усилий ей стоит эта маска.

— Я ходила сегодня утром к ее матери, — говорит жена ровным голосом.

Я мгновенно замираю на стуле.

— Зачем ты туда пошла? И откуда узнала?

— Антонина Стеклова работает на одном химическом комбинате с моей родной теткой, — объясняет Вера. — Мастеру смены сообщили о смерти дочери утром, и Антонина не вышла на работу. Тетка позвонила мне и попросила зайти к ней по-соседски. Я просто хотела посидеть с убитой горем женщиной и налить ей чаю.

— И ты действительно пошла по адресу.

— Да, пошла. А что в этом криминального? — Вера гордо вскидывает голову. — Я сделала что-то плохое?

Я продолжаю молчать и напряженно смотреть на нее. Жена выдерживает мой взгляд, и я понимаю ее абсолютную неосведомленность. Она не совершила глупость намеренно. Она просто продолжает жить в иллюзорном мире обычных советских граждан, где соседка может зайти к соседке с утешением без оглядки на наружное наблюдение КГБ.

— Что именно она тебе рассказала? — спрашиваю я сухо.

— Совершенно ничего, — Вера пожимает плечами. — Она постоянно плакала и повторяла в пустоту, что Аня росла очень хорошей и послушной девочкой. Я посидела рядом и ушла через полчаса. — Жена делает паузу и пристально вглядывается в мое лицо. — Семен, объясни мне суть происходящего. Ты сейчас сидишь белый как мел.

— Ничего особенного не происходит, — я резко встаю со стула. — Просто больше никогда не ходи по таким адресам.

— Это еще почему?

— Потому что смерть Стекловой не является обычным бытовым убийством, — чеканю я каждое слово. — Это дело пахнет большой кровью, и сам подполковник Гуров до дрожи боится его трогать. За мной могут вести плотное наблюдение с этой ночи. Следовательно, за тобой тоже начнут следить после этого визита.

Вера упрямо поджимает губы. Она не закатывает истерику и не повышает голос. Моя жена всегда отличалась умом и выдержкой.

Дверь спальни открывается, и на кухню выходит наш сын Паша. Его школьная форма выглядит измятой, а русые волосы торчат в разные стороны. Он молча садится за стол напротив меня, берет кусок черного хлеба и начинает агрессивно намазывать его сливочным маслом. Он принципиально смотрит только в свою тарелку.

— Тебе вообще есть дело до моей завтрашней контрольной по алгебре? — спрашивает он с вызовом.

— Конечно, сынок, почему ты решил что мне все равно? — отвечаю я примирительным тоном.

— Да потому что тебе плевать на нас! — Паша бросает нож на стол.

Он резко вскакивает со стула и быстро уходит обратно в свою комнату. Дверь захлопывается с громким стуком. Я смотрю в пустой коридор и чувствую привычную тяжесть собственной отстраненности от семьи. Вода в чайнике на плите начинает бурно кипеть, но никто из нас не двигается с места.

— Когда уже закончится этот кошмар? — тихо спрашивает Вера.

— Кошмар этот закончится после завершения моей работы, — отвечаю я.

Я беру пиджак, надеваю его на плечи и выхожу из квартиры без прощального поцелуя.

Морг центральной городской больницы располагается в глубине просторного двора. Серое кирпичное здание с узкими окнами под самой крышей выглядит мрачно на фоне осеннего неба. Я паркую «Москвич» у обшарпанного входа рядом с грязным санитарным УАЗом и выхожу из машины. Влажный холодный воздух мгновенно проникает под одежду. Больничный двор насквозь пропитан тяжелым запахом эфира, едкой карболки и мокрого асфальта.

Я захожу внутрь и спускаюсь в подвал. В секционной горит яркий белый свет. Тело двенадцатилетней Ани Стекловой уже лежит на металлическом анатомическом столе под тонкой простыней. Однако рядом с телом стоит совершенно незнакомый мне человек вместо ожидаемого Гольдберга.

Молодой и подтянутый эксперт лет тридцати в безупречно накрахмаленном халате методично возится с блестящими инструментами. Он замечает мое появление и коротко кивает головой. Его лицо остается гладким и полностью лишенным эмоций.

— Майор Лосев из МУРа, — представляюсь я и останавливаюсь у порога.

— Я ознакомлен с составом опергруппы, — отвечает эксперт и не поднимает глаз от металлического лотка. — Я представляю окружную прокуратуру. Ваш штатный эксперт Гольдберг внезапно заболел ночью, и руководство прислало меня на замену.

— Каков диагноз моего эксперта?

— Я не располагаю подобной информацией, — сухо отрезает врач. — Мне просто выдали предписание и отправили по адресу. Мы можем приступать к процедуре?

Я молча киваю. Эксперт быстрым движением откидывает простыню и начинает работать. Его движения выглядят уверенными, формальными и лишенными лишней суеты. Острый скальпель легко входит под детскую ключицу, и длинный ровный разрез механически опускается вниз по грудине. Я стою у стены, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдаю за процессом. Эксперт проводит манипуляции в абсолютной тишине, и я тоже не произношу ни слова.

Спустя полчаса врач выпрямляет спину, снимает перчатки и начинает монотонно диктовать заключение подошедшей медсестре. Я внимательно слушаю каждое слово. Эксперт произносит фразы «острая остановка сердца» и «полное отсутствие признаков насильственной смерти». Аккуратный хирургический шов на левом предплечье полностью игнорируется и не попадает в официальный протокол. Глубокий след от пункционной инъекции в районе позвоночника также остается неупомянутым.

Эксперт либо обладает феноменальной слепотой, либо прекрасно проинструктирован кураторами. Система провернула зачистку улик с поразительной скоростью. Они изолировали честного Гольдберга за одну ночь и обеспечили стерильный протокол за одно утро. Я смотрю на умиротворенное лицо Ани и трезво оцениваю свои шансы. Если я сейчас подниму скандал и укажу на пропущенные раны, меня ликвидируют так же просто и незаметно. Но это наглое сокрытие фактов подтверждает правильность моего направления.

Я выхожу из секционной без прощания с экспертом. У меня остается еще одно важное дело на сегодня.

Домашний адрес Стекловой находится в том же злополучном микрорайоне на юге Москвы. Типовая панельная девятиэтажка уныло возвышается над пустым двором без деревьев. Разбитый ушастый «Запорожец» без всех четырех колес ржавеет у обшарпанного подъезда. Я захожу внутрь и поднимаюсь на четвертый этаж. На лестничной клетке стоит стойкий запах скисших щей и застарелой сырости. Я нажимаю кнопку звонка.

Дверь открывает женщина примерно сорока лет. На ней застиранный домашний халат, а ее русые волосы небрежно убраны под серую косынку. Глаза женщины воспалены от слез, но сейчас остаются абсолютно сухими. Она смотрит не в мое лицо, а куда-то в сторону дверного косяка.