Федор Серегин – Тайна Вождя (страница 3)

— Ты пришел, Лосев, — говорит он глухим голосом и кивает на место для посетителей. — Садись.

Я опускаюсь на жесткий казенный стул с продавленным сиденьем и спокойно кладу руки на колени. Я сидел на этом стуле десятки раз и выучил скрип каждой пружины.

— Ты зачем приехал ночью на место происшествия? — спрашивает Гуров и откладывает газету в сторону. — Я же написал тебе русским языком: не раздувать это дело.

— Я совершенно не раздуваю ситуацию, — отвечаю я ровным тоном. — Тело ребенка найдено на территории моего оперативного района, и я выехал туда по стандартному протоколу. Что здесь особенного?

Он молчит несколько секунд, аккуратно складывает газету уголок к уголку и отодвигает ее на край стола. Затем он тянется к тяжелому графину и наливает себе воду. Я внимательно смотрю на его руки и замечаю мелкую дрожь в пальцах. Вода в стакане идет легкой рябью. Гуров делает большой глоток, ставит стекло обратно на поднос и тяжело смотрит на меня.

— Особенное заключается в самом факте, — повторяет он с нажимом. — Ты опытный опер, Семен. Ты прекрасно знаешь, как работает эта система. Тело ребенка без следов борьбы означает обычную бытовуху. Закрывай дело прямо сегодня и забудь о нем. Статистику управления не порть, у тебя и без того хорошие показатели раскрываемости.

— Вы говорите про статистику, — произношу я. — А что мы будем делать, если это убийство не является бытовухой?

— А чем еще оно может быть? — Гуров резко подается вперед, и его лицо полностью выходит из тени.

Глубокие мешки под глазами выдают его бессонную ночь, а плотно сжатые губы демонстрируют крайнюю степень напряжения.

— Ты увидел на теле нечто особенное? — продолжает давить подполковник. — Что-то такое, чего не оказалось в первичном протоколе осмотра?

Я понимаю бесполезность прямой лжи в этом кабинете. Гуров обладает достаточным опытом для распознавания вранья. Если я отвечу отрицательно, он сразу почувствует фальшь, а утвердительный ответ заставит его задавать опасные вопросы.

— Я не нашел ничего конкретного, — отвечаю я уклончиво. — Некоторые странности присутствуют на месте происшествия, но я пока не разобрался в деталях.

— Вот и не пытайся разбираться, — Гуров начинает раздраженно стучать указательным пальцем по столешнице. — Сдай все материалы в прокуратуру, и пусть следователь Трошин пишет итоговое заключение. У тебя хватает текущей работы. Капитан Добромиров принял твое дело с убитым фарцовщиком, а ты даже не поинтересовался ходом расследования.

— Я обязательно поинтересуюсь.

— Вот и займись прямыми обязанностями, а эту девочку оставь прокурорским, — он стучит пальцем быстрее и резче. — Не лезь в это дело, Семен. Я говорю тебе абсолютно серьезно: не лезь туда, оно того совершенно не стоит.

— Почему я должен отступить? — спрашиваю я в лоб.

Гуров мгновенно замирает. Его палец останавливается в воздухе над столом. Он смотрит мне в глаза, и я вижу в его взгляде не привычное начальственное раздражение, а настоящий человеческий страх. Этот страх парализует его волю и заставляет дышать чаще.

— Ты сам все прекрасно понимаешь, — отвечает он севшим голосом. — Хватит валять дурака, иди работай.

Я молча встаю и направляюсь к выходу. Я успеваю взяться за холодную бронзовую ручку двери, когда Гуров бросает мне в спину последнюю фразу.

— Если что-то действительно важное вскроется в процессе передачи бумаг… держи меня в курсе.

Я оборачиваюсь и смотрю на него. Он снова уставился в передовицу газеты, но его глаза не бегают по строчкам.

— Договорились, Константин Трофимович, — говорю я и выхожу в коридор.

Люминесцентные лампы продолжают монотонно гудеть под высоким потолком. Капитан Добромиров курит дешевую папиросу у открытого окна возле лестничного пролета. Этот молодой двадцативосьмилетний оперативник уже обзавелся глубокими залысинами и суровой складкой между бровей. Он работает всегда старательно, без особого блеска, но и без откровенной халтуры. Добромиров замечает меня и по-военному выпрямляется.

— Здравия желаю, товарищ майор, — приветствует он.

— Доброе утро, капитан, — киваю я в ответ. — Подполковник сказал, что ты принял в производство мое дело с убитыми фарцовщиками.

— Так точно, принял, — Добромиров тушит папиросу о жестяной край подоконника и прячет окурок в карман шинели. — Там произошло банальное убийство на почве дележа контрабандной партии джинсов. Я практически раскрутил всю цепочку, мне осталось дожать только одного упрямого свидетеля.

— Что за свидетель фигурирует в деле?

— Девушка убитого спекулянта. Она находилась в соседней комнате за час до выстрела. Она утверждает о своей непричастности, но я совершенно ей не верю. — Капитан делает короткую паузу. — Там предельно ясная картина, товарищ майор. Вы можете не переживать за результат, я доведу дело до суда в лучшем виде. Я просто хотел ввести вас в курс.

— Я нисколько не переживаю, — отвечаю я спокойно. — Продолжай работать.

Он кивает и быстро спускается по лестнице на первый этаж. Я смотрю ему вслед и приваливаюсь плечом к прохладной оштукатуренной стене. Добромиров не испытывает страха перед системой, он просто делает свою понятную милицейскую работу и не лезет в государственные тайны. Когда-то давно я работал точно так же.

Я отлепляюсь от стены и иду к лестнице. Архив городского управления располагается на цокольном этаже.

Запах сухой бумажной пыли и старой масляной краски постоянно стоит в помещении архива. Лампы горят через одну, и дальние металлические стеллажи полностью тонут во мраке. Кольцов сидит за своим обшарпанным столом в окружении картонных папок. Этот бывший патрульный сержант получил пулю в бедро во время ночного дежурства, списался на бумажную работу и теперь заметно прихрамывает. Он трудится предельно аккуратно и никогда не задает оперативникам лишних вопросов. Кольцов поднимает голову от толстого журнала учета при моем приближении.

— Товарищ майор, — говорит он уважительно. — У вас появилось срочное задание?

— Здравствуй, Кольцов, — я подхожу вплотную и кладу ладони на край его заваленного бумагами стола. — Мне требуются все сводки по пропавшим детям за последние три года. Меня интересуют исключительно незакрытые дела для составления годового аналитического отчета.

— За три года накопилось много папок, — сержант тихо присвистывает. — Я могу собрать этот объем к вечеру, если сильно постараюсь.

— Собери все за один час, — приказываю я. — Я подожду здесь.

Он внимательно смотрит на меня и молча кивает. Сержант привык за пять лет моей службы, что я не повторяю просьбы дважды. Хромота совершенно не мешает ему быстро и почти бесшумно исчезнуть в темном лабиринте стеллажей. Я сажусь на шаткий деревянный стул у стены, вытягиваю уставшие ноги и закуриваю сигарету.

Кольцов возвращается через сорок минут с высокой стопкой картонных дел. Папки глухо ударяются о стол и поднимают в воздух облако серой пыли. Архивариус тщательно отряхивает ладони о брюки.

— Готово. Здесь все нераскрытые дела по несовершеннолетним за указанный период. Я включил сюда бытовые побеги и настоящие исчезновения. Все документы подшиты в строгом хронологическом порядке.

— Спасибо за оперативность, — говорю я и поднимаюсь со стула.

— Товарищ майор… — Кольцов внезапно заминается и неловко переступает с ноги на ногу. — Там находится одно специфическое дело. Я положил его отдельно на самый верх стопки. Сергей Кольцов приходится мне родным племянником. Вы посмотрите его материалы… пожалуйста.

Я беру верхнюю тонкую папку. Фотография десятилетнего мальчика с испуганными глазами смотрит на меня с серого картона. Это та самая ориентировка, которая лежит в моем столе. Я открываю обложку и быстро просматриваю содержимое: заявление убитой горем матери, дата пропажи, домашний адрес. Мальчика последний раз видели возле школьного двора. В деле отсутствуют любые зацепки или показания свидетелей.

— Я обязательно посмотрю, — обещаю я и забираю всю стопку. — Спасибо за работу, Кольцов.

Он коротко кивает и сразу отворачивается к окну. Я замечаю напряженные желваки на его лице. Бывший боевой сержант, прошедший через жесткие уличные перестрелки, сейчас едва сдерживает подступающие слезы. Делаю вид, что ничего не заметил, и ухожу на свой этаж.

Я возвращаюсь в пустой кабинет и раскладываю гору папок на широком столе. Завариваю крепкий индийский чай из дежурного термоса, наливаю горячую жидкость в металлическую кружку и приступаю к методичной работе. Беру чистый лист бумаги и начинаю выписывать фамилии пропавших. Процедура требует внимания к деталям. Я фиксирую дату исчезновения, точный возраст ребенка и адрес последнего места жительства. Затем внимательно перечитываю рапорты участковых и вычеркиваю дела с логичным финалом. Большинство детей находятся через несколько дней у дальних родственников или задерживаются патрулями на железнодорожных вокзалах в попытке уехать на юг. Я уверенно вычеркиваю их имена из своего списка.

На белой бумаге остаются только четыре фамилии.

Эти четверо детей имеют пугающе много общего. Их возраст составляет строго двенадцать или тринадцать лет. Все они проживали в одном спальном микрорайоне на юге столицы, в квадрате между Битцевским лесопарком и станцией метро «Калужская». Все они воспитывались матерями-одиночками. Все исчезли абсолютно бесследно в течение последних двух лет.