Федор Серегин – Тайна Вождя (страница 2)
Судмедэксперт Гольдберг стоит рядом с телом в натянутых резиновых перчатках. Этот сутулый человек в толстых очках с сильными диоптриями работает очень грамотно и никогда не лезет в чужие дела. Сейчас он держится непривычно скованно и старается не подходить слишком близко к умершей девочке.
— Какое примерное время смерти? — спрашиваю я.
— Около восьми или десяти часов назад, — отвечает Гольдберг и упорно смотрит себе под ноги. — Я сужу по степени трупного окоченения и падению температуры. Девочку привезли сюда уже мертвой. Следов волочения по земле нет, значит, ее аккуратно несли на руках.
Я опускаюсь на корточки и касаюсь холодной влажной земли. Прожектор ярко освещает спокойное бледное лицо ребенка с приоткрытыми губами и слипшимися ресницами. Внутри моей грудной клетки что-то болезненно сжимается, но я заставляю себя отодвинуть эмоции в сторону. Я нахожусь здесь исключительно для фиксации улик.
Я провожу рукой вдоль ее левого плеча и осторожно сдвигаю край мокрого рукава.
На бледном предплечье виднеется тонкий профессиональный хирургический шов. Такие аккуратные ровные стежки делают только квалифицированные хирурги в условиях хорошего стационара. Это не кустарная работа пьяного маньяка в грязном подвале. Я уже видел подобную ювелирную работу в закрытых медицинских отчетах пять лет назад.
Я поднимаю жесткий взгляд на эксперта. Гольдберг нервно сглатывает, и его острый кадык дергается над воротником рубашки.
— Вы обратили внимание на этот след? — спрашиваю я прямо.
— Да, — он снимает очки и начинает судорожно протирать линзы полой халата. Его обнаженное лицо сразу становится беззащитным и старым. — Это качественный хирургический шов. Так не зашивают резаные раны в полевых условиях.
Я продолжаю тщательный осмотр и сдвигаю влажный воротник школьного платья на шее. Чуть выше линии позвоночника темнеет крошечная синеватая точка с характерным желтым ободком старого синяка. Это неопровержимый след от прицельной глубокой инъекции толстой медицинской иглой.
Гольдберг тоже неотрывно смотрит на эту точку. Он больше не пытается отводить глаза в сторону.
— Вы же прекрасно понимаете, что мы видим перед собой не обычный послеоперационный шов? — тихо произношу я.
— Я сталкивался с подобным ранее, — отвечает эксперт сдавленным полушепотом. — Меня дважды вызывали в закрытый военный госпиталь к взрослым пациентам с похожими следами. Но мне никогда не докладывали о сути проводимых процедур. Я только констатировал смерть.
Я медленно выпрямляюсь во весь рост. Следователь Трошин уже греется в салоне своей машины, а оперативная группа спешно сворачивает кабели и осветительное оборудование. Никто из милиционеров не хочет задерживаться в сыром холодном лесу дольше положенного времени.
— Не вносите эти специфические детали в предварительный протокол осмотра, — приказываю я Гольдбергу.
Он понимающе кивает головой, стягивает резиновые перчатки и прячет их в карман. Он молча идет к своему служебному автомобилю, но внезапно останавливается и оборачивается. Он явно хочет добавить что-то важное, но страх оказывается сильнее профессионального долга. Эксперт машет рукой и садится в салон.
Я стою над телом Ани Стекловой еще минуту. Двенадцатилетняя девочка в школьной форме получила хирургический шов и пункцию позвоночника перед тем, как оказаться выброшенной на мокрую траву. Я достаю сигарету и закуриваю только со второго раза из-за замерзших непослушных пальцев. Дым смешивается с запахом ночного леса. Где-то за деревьями глухо шумит Москва — огромная столица победившего социализма.
Я сажусь в свой «Москвич» и завожу остывший двигатель. Вторая сигарета прикуривается от тлеющего окурка первой. Я кладу руки на холодный руль и думаю об увиденном шве. Аналогичное дело я закрыл пять лет назад ради сохранения собственной жизни и заключения сделки с кураторами. Тогда мне было что терять.
Выжимаю сцепление, включаю передачу и выезжаю с грунтовой дороги на асфальт. Обратный путь всегда кажется сильно короче. Я опускаю боковое стекло на пару сантиметров, и резкий ветер бьет мне по глазам. Гольдберг осознал правду и промолчал исключительно из страха. Если старый опытный судмедэксперт, ежедневно работающий с десятками трупов, так откровенно боится этих следов, значит, за этой смертью стоят очень серьезные люди.
На пустом перекрестке у Ордынки я останавливаюсь на красный свет светофора и смотрю на свое отражение в зеркале заднего вида. На меня смотрит Железный Семен с глубокими тенями под глазами. Я вижу человека, который давно променял справедливость на спокойствие и спецпаек. Я задаю своему отражению безмолвный вопрос об усталости от постоянного притворства. Зеленый свет загорается, и я нажимаю на педаль газа.
Дежурный Колесников клюет носом за своим столом, когда я возвращаюсь в управление. Я прохожу мимо него без лишнего шума и поднимаюсь на свой этаж. В кабинете все остается по-прежнему: серый свет, въевшийся запах табака и молчащая радиоточка. Поверх разложенных вечерних сводок белеет короткая записка от заместителя начальника. Я узнаю размашистый почерк подполковника Гурова.
Слово «не раздувать» написано большими заглавными буквами с сильным нажимом. Гуров никогда не писал подобных инструкций открытым текстом. Видимо, он сильно торопился или получил жесткий приказ сверху. Я отодвигаю записку на край стола.
Рядом со сводками лежит свежая милицейская ориентировка. Десятилетний мальчик Сергей Кольцов с испуганными глазами смотрит на меня с нерезкой черно-белой фотографии. Ребенок официально ушел из дома три дня назад. Обычно мы списываем такие удобные случаи без активного розыска и не портим отчетность.
Я не выбрасываю этот лист в корзину и не пишу дежурную резолюцию. Просто убираю бумагу в нижний ящик стола до наступления утра. Затем придвигаю к себе тяжелый телефонный аппарат и уверенно кручу диск. Линии нашего ведомства всегда прослушиваются, но у меня не остается времени на излишнюю осторожность. Гольдберга могут изолировать к утру, или Трошин напишет стерильное заключение.
— Слушаю, — раздается в трубке глухой хриплый голос Михаила после третьего гудка.
— Это Лосев. Мне требуется твоя неофициальное независимое мнение.
Михаил тяжело вздыхает на другом конце провода. Я физически ощущаю его страх через телефонную трубку.
— Ты просишь осмотреть тело?
— Да. Двенадцатилетняя девочка. На теле имеются странные следы: хирургический шов и пункционная инъекция. Официальное вскрытие назначено на завтрашнее утро, но я хочу получить твое независимое мнение.
— Ты прекрасно понимаешь степень риска, Семен, — говорит лаборант после долгой паузы. — Мой доступ в морг совершенно не рассчитан на посторонних людей.
— Никто не узнает о моем визите, — отрезаю я.
— Приходи завтра глубокой ночью, когда все врачи уйдут по домам, — сдается Михаил и вешает трубку.
Я кладу телефон на рычаг. Механизм запущен, и шестеренки пришли в движение. Раньше я всегда отступал перед подобными препятствиями и оправдывал свое бездействие заботой о судьбе брата. Теперь этот предохранитель окончательно сломался.
Гашу настольную лампу, надеваю сырую шинель и выхожу из кабинета. Сажусь в свою машину и еду по спящим улицам домой. Девочка с аккуратным швом на предплечье перестала быть для меня просто очередной закрытой статистикой, и завтрашний день обещает стать переломным.
Глава 2. Ориентировка
Я прихожу в управление еще затемно и специально не зажигаю верхний свет. Настольная лампа с зеленым стеклянным плафоном бросает тусклый желтый круг на разложенные документы. Рассвет за окном начинается медленно, серое октябрьское небо не обещает солнца, и город просыпается с большим трудом.
Я выдвигаю нижний ящик стола и достаю вчерашнюю милицейскую ориентировку. Лист шершавой бумаги ложится на зеленое сукно поверх старых сводок. Я прекрасно помню каждое напечатанное слово, но просто хочу держать эту фотографию перед глазами. Круглое детское лицо, испуганные глаза и темная куртка. Текст сухо гласит, что десятилетний Сергей Кольцов ушел из дома три дня назад. Я смотрю на фотографию несколько долгих минут, а затем убираю бумагу обратно в стол. Время для этого дела еще не пришло, и я должен действовать последовательно.
Записка подполковника Гурова продолжает лежать на самом краю стола. Я беру этот клочок бумаги, сминаю его в плотный комок и бросаю в мусорную корзину. Бумажный шар ударяется о железные прутья и проваливается на дно.
Управление постепенно оживает вокруг меня. Тяжелые двери хлопают в коридоре, телефонные аппараты начинают звонить в соседних кабинетах, и кто-то громко кашляет на лестнице. Я встаю со стула, поправляю ремень с кобурой и направляюсь к начальству.
Гуров сидит за своим просторным столом вполоборота к окну. Утренний бледный свет падает на его лицо сбоку и оставляет вторую половину профиля в глубокой тени. На полированной столешнице стоит хрустальный графин с водой, наполовину пустой стакан и свежий выпуск газеты «Правда». Подполковник держит газету обеими руками, но явно не читает напечатанный текст. Он просто смотрит в одну точку на странице и не сразу поднимает глаза при моем появлении.