Федор Серегин – Тайна Вождя (страница 9)

Спустился на первый этаж, осторожно обогнул освещенный пост дежурного и вышел через неприметную боковую дверь во внутренний хозяйственный двор управления. Прошел вдоль мусорных баков к своей припаркованной машине и быстро сел за руль.

У меня на руках оставались две тонкие зацепки. Школьная медсестра из поликлиники номер семнадцать и старый уволенный лаборант из закрытого Института, чье имя я запомнил еще со времен официальной гибели моего брата. Мне необходимо было найти этих людей до того, как отдадут приказ об их физической ликвидации.

Я завел двигатель и включил первую передачу. Мой серый «Москвич» плавно выехал со двора через задние металлические ворота на соседний переулок. Черная правительственная «Волга» с двумя топтунами осталась преданно стоять перед парадным входом в управление. Они ждали, что отстраненный майор Лосев выйдет именно там с поникшей головой.

Я вырулил на широкий проспект и уверенно направил машину на юг столицы. К детской поликлинике номер семнадцать. Подковерная игра перешла в открытую фазу. Я больше не прятался по темным углам. Я атаковал.

Глава 4. Облава

Я выезжаю со двора управления и направляюсь на юг столицы. Черная «Волга» с наблюдателями послушно выныривает из переулка и пристраивается следом. Выезжаю на Садовое кольцо, и плотный утренний поток машин помогает мне немного оторваться. Я не пытаюсь сбросить хвост окончательно, потому что это бессмысленно. Просто выигрываю несколько минут форы.

Поликлиника номер семнадцать располагается на первом этаже длинного кирпичного дома в спальном районе. Я паркую машину у главного входа, глушу двигатель и захожу внутрь. Специфический запах кварцевых ламп, хлорки и теплого молока мгновенно бьет в нос. Длинные коридоры заполнены уставшими женщинами и плачущими детьми. Резкий контраст между этой обыденной детской медициной и тем ужасом из подвала морга фиксируется в моем сознании как сухой факт.

Прохожу мимо длинной очереди в регистратуру и игнорирую возмущенные окрики за спиной. Пожилая женщина в накрахмаленном белом халате за стеклом пытается остановить меня строгим голосом. Я молча достаю красное удостоверение МУРа, разворачиваю его перед ее лицом и требую назвать номер кабинета главного врача. Регистраторша осекается, судорожно поправляет очки на переносице и указывает пальцем на второй этаж.

Я поднимаюсь по вытертым каменным ступеням, нахожу массивную дерматиновую дверь с нужной табличкой и вхожу внутрь без стука. Главный врач оказывается полным лысеющим мужчиной в мятом костюме под расстегнутым халатом. Он возмущенно поднимается из-за своего стола. Снова предъявляю удостоверение и жестко требую предоставить мне информацию о школьной медсестре Галине Смирновой.

Главврач начинает бормотать дежурные фразы про врачебную тайну, субординацию и необходимость официального запроса. Я обрываю его на полуслове, бью ладонью по столу и обещаю ему немедленный арест за воспрепятствование уголовному следствию. Мой блеф срабатывает безупречно. Врач бледнеет, поспешно снимает трубку внутреннего телефона и отдает тихий приказ отделу кадров.

Я получаю нужную информацию через десять минут. Медсестра Смирнова не вышла сегодня на утреннюю смену. Она позвонила в регистратуру час назад, сослалась на высокую температуру и взяла больничный лист за свой счет. Я переписываю ее домашний адрес в свой блокнот, разворачиваюсь и выхожу из кабинета. Главный врач провожает меня испуганным и очень напряженным взглядом.

Сажусь в автомобиль и еду по полученному адресу. Типовая пятиэтажная хрущевка стоит в глубине микрорайона в окружении голых осенних деревьев. Захожу в темный грязный подъезд и быстро поднимаюсь на третий этаж. Возле нужной квартиры с номером сорок два я останавливаюсь и внимательно смотрю под ноги на бетонный пол.

На площадке лежит раздавленный окурок дорогих импортных сигарет с белым фильтром. Рядом темнеют свежие следы уличной грязи от качественных мужских ботинок с протектором, совершенно не похожих на дешевую обувь местных жителей. Я подхожу к двери и осматриваю старый накладной замок. Металл вокруг замочной скважины покрыт характерными свежими царапинами от отмычек.

Я стучу костяшками пальцев по дерматину. За дверью стоит абсолютная тишина. Соседняя дверь слегка приоткрывается, и в узкой щели появляется лицо бдительной пенсионерки. Я показываю ей удостоверение и спрашиваю про соседку из сорок второй квартиры. Пенсионерка нервно оглядывается на лестничный пролет и сообщает мне важные факты.

Галина спешно покинула квартиру около часа назад с большой дорожной сумкой в руках. Она выглядела сильно напуганной и постоянно оглядывалась. Спустя двадцать минут в подъезд зашли двое крепких мужчин в одинаковых серых пальто. Они долго стучали в дверь Смирновой, возились с замком, курили на площадке, а затем быстро спустились вниз.

Я благодарю соседку за информацию и спускаюсь к своей машине. Чистильщики работают гораздо быстрее меня. Мой вчерашний визит к матери и допрос подруги убитой девочки загнали медсестру в угол. Система начала масштабную зачистку всех причастных свидетелей. Галина подалась в бега, и ее шансы выжить на столичных вокзалах или в аэропортах равняются нулю.

У меня остается вторая зацепка из вчерашнего разговора с Михаилом. Я завожу двигатель и еду на другой конец города. Уволенный лаборант из закрытого Института проживает на северной окраине в старой коммунальной квартире. Я трачу больше часа на дорогу, паркую машину у обшарпанного фасада сталинского дома и захожу в длинный коридор. Помещение насквозь пропахло жареным луком, дешевым табаком и кошками.

Нахожу нужную комнату в самом конце коридора и настойчиво стучу в фанерную дверь. Дверь открывает совершенно незнакомый небритый мужчина в грязной растянутой майке. Я спрашиваю бывшего лаборанта по имени и фамилии. Мужчина равнодушно пожимает плечами и сообщает мне предельно сухие факты.

Прежний жилец погиб в дорожно-транспортном происшествии полгода назад. Пьяный водитель грузовика насмерть сбил его на темном пешеходном переходе поздно вечером. Виновника аварии так и не нашли, уголовное дело быстро закрыли за отсутствием улик. Освободившаяся комната перешла новому жильцу по официальному ордеру от исполкома.

Молча разворачиваюсь и выхожу на сырую улицу. Это очередной логичный тупик. Государственная машина никогда не оставляет оборванных хвостов. Мой брат Виктор надежно сидит в золотой клетке закрытого санатория. Эксперт Гольдберг полностью изолирован в военном госпитале. Бывший лаборант давно лежит на кладбище. Школьная медсестра находится в бегах и скоро гарантированно пополнит статистику несчастных случаев.

Я стою у своей машины и констатирую свое абсолютное профессиональное бессилие. Я отстранен от оперативной работы, подполковник Гуров ждет моего появления для официального ареста, а наблюдатели в серых пальто могут подъехать за мной в любую минуту.

На Москву медленно опускается глубокий вечер. Улицы погружаются в сырую темноту, и вдоль дорог зажигаются редкие желтые фонари. Мне совершенно некуда идти в этом огромном городе. Моя квартира находится под плотным круглосуточным наблюдением, и мое появление там только спровоцирует силовой захват и ускорит арест Веры. Парадоксальным образом самым безопасным местом в столице сейчас является мой собственный кабинет на Петровке.

Я возвращаюсь в управление МУРа и паркую машину на служебной стоянке. Черная опермашина преданно стоит на противоположной стороне улицы, и ее пассажиры фиксируют мой приезд. Я прохожу через дежурную часть на первом этаже. Вечерняя смена милиционеров работает в обычном суетливом режиме. Дежурный лейтенант оформляет протоколы и даже не смотрит в мою сторону. Гуров давно уехал домой, и начальственный коридор на втором этаже утопает в вязкой тишине.

Открываю свой кабинет ключом, захожу внутрь и намеренно не включаю верхний свет. Сажусь за рабочий стол прямо в сырой шинели. Бледный свет от уличного фонаря падает через узкое окно и разрезает комнату ровно пополам. Я достаю из кобуры свой табельный пистолет, кладу его на зеленое сукно стола рядом с пустой металлической пепельницей и закуриваю сигарету.

Я смотрю на черный эбонитовый телефонный аппарат. Очень хочу снять трубку, набрать домашний номер и услышать голос жены. Протягиваю руку, но вовремя убираю пальцы от пластика. Линия постоянно прослушивается, и любой мой разговор будет немедленно записан кураторами из Особой комиссии. Я убираю в стол фотографию брата, откидываюсь на спинку стула и просто курю в темноте. Мое нелегальное расследование зашло в глухой тупик, и я просто жду логичного финала.

В деревянную дверь моего кабинета тихо стучат. Звук раздается робко, с очень долгой паузой, словно человек в коридоре боится собственного решения. Я не жду случайных посетителей в такое позднее время. Беру пистолет со стола, бесшумно снимаю его с предохранителя и прячу под стопку старых бумаг.

— Войдите, — говорю я громко и ровно.

Дверь медленно приоткрывается, и в полосу уличного света шагает невысокая женщина. На ней надето дешевое темное болоньевое пальто, а на голове криво сбился мокрый шерстяной платок. В руках она судорожно сжимает объемную дерматиновую дорожную сумку. Я узнаю ее с первого взгляда по фотографии из личного дела, хотя мы никогда не встречались лично. Это школьная медсестра Галина Смирнова.