Федор Серегин – 90-е: доктор Воронцов (страница 8)
– В склиф?
– Не довезем, истечет по дороге сто процентов.
Секунда тишины. Семеныч оглядывается: менты, толпа, крики. Потом:
– Рискнем?
– Рискнем.
Тащат парня к машине. Дядя Коля открыл задние двери, присвистнул:
– Ух ты ж е… Живой что-ли?
– Заткнись и готовься отъезжать.
Затаскивают в салон. Кладут на носилки. Машина наполняется запахом крови.
Дмитрий срывает с себя куртку. На секунду замирает, аккуратно кладет ее на сиденье. Во внутреннем кармане рисунок Нины. Нельзя испортить.
– Семеныч, свет. Давай инструменты. Новокаин набирай.
Семеныч достает фонарь, крепит, чтобы светил. Раскрывает сумку: зажимы, пинцеты, скальпель, иглодержатель. Находит ампулу новокаина, ломает, подает шприц.
– Последний кетгут остался на швы.
– Ему хватит.
Дмитрий моет руки спиртом из флакона быстро, но тщательно. Потом обкалывает края раны и брыжеечку – туда, где пойдет разрез. Парень дергается, стонет. Сознание то приходит, то уходит.
– Держи его, – бросает Семенычу.
Семеныч прижимает парня за плечи, что-то шепчет.
Дмитрий берет скальпель. Секунда и разрез. Крови много, заливает все вокруг.
– Зажим.
Семеныч подает. Дмитрий нащупывает сосуд, пережимает. Еще один. Крови меньше, но все еще много.
– Вижу, – Дмитрий всматривается, – Печень, край задет. Вроде неглубоко и сосуд, кажется, цел. Если повезет…
Теперь надо зашивать. Быстро, аккуратно, чтобы в больнице переделали, но сейчас просто закрыть и довезти живым.
Игла входит в ткани. Парень стонет. Шов за швом. Семеныч подает, вытирает пот с лица Дмитрия рукавом.
– Давление?
– Сто на шестьдесят, при такой гиповолемии еще хорошо держится, шансы есть.
– Хорошо.
Минуты тянутся. В машине душно, пахнет кровью и потом. Дядя Коля курит в открытую дверь.
Последний шов. Дмитрий распрямляется, хрустит спина. Руки в крови по локоть.
– Бинтуй.
Сам садится на корточки, закрывает глаза. В голове гудит.
Семеныч бинтует, закрепляет.
– Жить будет. Если до больницы довезем и перитонит не схватит.
– Довезем, – Дмитрий открывает глаза, – Дядь Коля, в Склиф. Быстро, но аккуратно. Не растряси его нам.
Дядя Коля кивает. Мотор заводится, сирена воет.
«Рафик» трясется. Парень без сознания, но дышит ровно. Дмитрий держит руку на пульсе.
Семеныч достает фляжку:
– Давай.
Дмитрий глотает, возвращает.
– Это в склифе так научился шить? – спрашивает Семеныч.
– В Склифе. Да и отец учил многому, пришлось и в абдоминальной и в торакальной да и в общей хирургии поработать…
– Руки помнят, – кивает Семеныч, – У меня тоже. В Афгане таких насмотрелся. Только там не ножи, а осколки. И антибиотиков не хватало.
Молчат.
– Ты ему жизнь спас, – говорит Семеныч, – В прямом смысле.
– Мы спасли, Семеныч. Не принижай свои заслуги. Да и куда деваться, я же врач.
– Не просто врач. Я таких операций в поле не видел давно.
Дмитрий смотрит на парня. На лицо, на дорогую куртку, на татуировку на плече: десантный значок.
– Кто он интересно? – спрашивает.
– Бандит, – спокойно отвечает Семеныч, – Не шестерка, это точно, вон гляди: куртка фирменная, часы дорогие. И рана ножевая, в драке. Там свои не режут.
– Может, не повезло.
– Может. А может, сам резал, да не дорезал, – Семеныч кривится, – Таких полно щас. Одна шваль повсюду.
Дмитрий молчит. Потом тихо:
– Все равно человек.
Семеныч смотрит на него долго:
– Ты добрый, Димка. Слишком для этого времени. Не теряй этого, дорогого стоит.
Большая Сухаревская площадь, 3. Дмитрий знает здесь каждый угол.
Въезжают в приемный покой. Медсестры с каталкой. Дежурный врач молодой парень, смотрит на Дмитрия в крови, на парня в бинтах:
– Что у вас?
– Ножевое в живот. Рана печени, краевая. Сосуды пережаты, я зашил как мог. Кровопотеря большая, давление держали. Нужна ревизия, антибиотики.
– Прямо в машине оперировали что-ли?
– В машине. Иначе бы не довезли.
Врач качает головой уважительно:
– Ну дела… Молодцы. Принимаем. Документы смотрели?
– Неа, не до того было. В куртке пошарьтесь, может есть что.
Парня перекладывают, увозят. Дмитрий смотрит вслед.
Семеныч трогает за плечо: