Федор Серегин – 90-е: доктор Воронцов (страница 10)

– Спите. Вам спать надо больше.

Крест не спит. Смотрит в потолок и запоминает лицо из памяти.

***

Дмитрий едет в метро. Вагон не пустой, но и не битком: пара человек сидит, остальные стоят. Он сидит, смотрит в одну точку.

Перед глазами лицо парня. Рана. Кровь под пальцами. И рынок… Откуда Лену увезли.

Он закрывает глаза. Вспоминает тот день. Лица родителей, лицо дочери…

Поезд грохочет, мелькают станции.

Думает о Нине. О деньгах. О том, что парень, которого он спас бандит. А у бандитов деньги есть. И о том, что Лена погибла от таких же.

«А если бы я ему сказал: заплати? – мелькает мысль, – Если бы попросил?»

Гонит ее. Врач не берет денег с умирающих.

Поезд подъезжает к Таганской. Дмитрий выходит, идет по набережной. Смотрит на свой дом, на окна восьмого этажа. Там ждет Нина.

Ускоряет шаг.

На ходу трогает карман куртки. Рисунок на месте.

Глава 4. Выходной и рутина

Дмитрий толкнул дверь в комнату дочери. Нина уже не спала. Сидела на кровати, поджав ноги, и рисовала в альбоме. Услышала шаги, подняла голову.

– Пап, смотри.

Он сел рядом. На листе их дом, сталинская высотка на Котельнической, узнаваемая, с башенками. Набережная, Москва-река, а внизу, у парапета, три маленькие фигурки. Две большие и одна маленькая.

– Красиво, – сказал Дмитрий, – Очень похоже.

Он смотрел на дочь. Бледность еще оставалась, но уже не та, восковая, что была вчера. Под глазами тени: глубокие, лиловатые, но уже не такие страшные, как после того утра, когда они ехали к Насоновой. Одутловатость лица почти сошла. На тумбочке пустой стакан из-под воды, открытая коробочка преднизолона, утренние таблетки выпиты.

– Как самочувствие? – спросил он, касаясь ее лба. Температуры не было.

– Нормально, – Нина пожала плечами, – Руки меньше болят. И вставать уже легче, – она посмотрела на него внимательно, по-взрослому, – Таблетки помогают?

– Помогают, малыш, – он погладил ее по голове. Волосы мягкие, темные, как у матери, – Сегодня праздник. Восьмое марта. Поедем гулять, хочешь?

Нина улыбнулась.

– А куда?

– В парк Горького. Там сейчас неплохо вроде… ну, посмотрим.

– С мороженым? – спросила она с надеждой.

– С мороженым, – кивнул Дмитрий, – Обещаю.

Нина отложила альбом, обхватила его руками, прижалась щекой к плечу. Он чувствовал, какая она еще слабая, – руки обнимали несильно, будто сил не хватало.

– Пап, а мама ведь тоже любила мороженое?

Дмитрий замер.

– Любила, – сказал он тихо, – Шоколадное любила. А ты?

– А я фруктовое, – Нина подняла голову, – Я помню. Мы всегда вместе покупали, когда гуляли.

– Помнишь? – голос у него сел.

– Немножко, – Нина снова уткнулась в плечо, – Иногда мне кажется что помню. А иногда что нет. Как будто фотография старая, выцветшая.

Дмитрий обнял ее крепче. Сказать было нечего.

В прихожей Ирина Андреевна одевала Нину. Пальто не новое, осеннее, но опрятное, из хорошего драпа. Шапка вязаная, с помпоном, которую бабушка связала сама прошлой зимой.

– Бабушка, а ты с нами? – спросила Нина, пока Ирина Андреевна заматывала ей шею шарфом.

– Ой, нет, милая, – она распрямилась, поправила внучке воротник, – Я дома посижу наверно, пирожков напеку к вашему возвращению. Вы гуляйте на воздухе, – она повернулась к Диме, протянула небольшой сверток, завернутый в газету, – Дим, это вам с собой на прогулку. Бутерброды с маргарином.

Дмитрий взял, сунул в сумку.

– А это, – мать достала второй сверток, побольше, в два слоя газеты, перевязанный бечевкой, – на работу, в ночь тебе собрала, не забудь потом, а то у меня памяти совсем нет. Тут макароны с сахаром, хлеб и тушенка. Банку только на месте откроешь, а то протечет. Я ее отдельно в пакет завернула.

– Спасибо, мам, – он обнял ее, поцеловал в щеку, – С праздником.

– Спасибо, сынок, – она прижалась на секунду, потом отстранилась, заглянула в глаза, – Вы там осторожнее. На улицах сейчас… всякое бывает.

– Все будет хорошо, – сказал он, хотя сам не знал, будет или нет.

Нина уже у двери нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, держась за ручку.

Вышли на набережную. День серый, но без осадков. Морозно пощипывало щеки. Под ногами похрустывал лед, припорошенный городской пылью и песком, которым посыпали тротуары.

Пошли пешком. Дмитрий любил этот маршрут – через Якиманку, мимо доходных домов, в сторону Октябрьской. Москва просыпалась после праздничного утра.

У метро «Октябрьская» толпился народ. Мужики с цветами: мимозы в целлофане, тюльпаны, гвоздики, перевязанные ленточками. Продавцы-челноки с раскладными столиками торговали китайским ширпотребом: яркими шапками, носками, кошельками. Женщина в пуховом платке протягивала прохожим вязаные варежки.

У перехода стояли трое. Куртки яркие, импортные красно-синие пуховики, каких в советских магазинах не было. На шеях толстые золотые цепи, на пальцах перстни. Говорили громко, размахивали руками.

Нина смотрела на них с любопытством, приоткрыв рот.

– Пап, а почему они так одеваются? – спросила тихо, когда прошли мимо.

– Мода такая, – Дмитрий пожал плечами, – Странная, но мода.

Прошли мимо коммерческого ларька. На картонке фломастером выведено: «Коммерческий». В окошке жвачка, «Love is…» и «Turbo», по рублю за штуку. Рядом банки с колой пятнадцать рублей за банку. Дорого. В советском магазине кола стоила копейки, но ее не было уже года два. Нина задержала взгляд на жвачках, но ничего не сказала, не попросила.

Парк Горького. Главный вход: арка с колоннами, знакомая с детства. В 1992-м парк был уже не тот ухоженный, что в семидесятых. Большая часть территории отдана под развлекательный комплекс «Чудо-град» . Ржавые цепи каруселей, заколоченные ларьки «Союзпечати» соседствовали с яркими новыми будками, где торговали шапками, китайскими игрушками и сахарной ватой. Вход платный – очередь в кассу, билеты по рублю .

Дмитрий купил билеты, прошли. Внутри пахло жареным тестом и мясом: у ларька с чебуреками вилась очередь. Люди стояли, держа в руках тарелки из плотной бумаги, ели тут же, у шатких пластиковых столиков, присыпанных солью и крошками.

Пошли по главной аллее. Мимо проезжали редкие велосипедисты на старых советских «Украинах», с большими рамами. У Голицынского пруда кормили уток. Бабушки в пальто и платках кидали в воду крошки хлеба, утки с кряканьем дрались за добычу.

Сели на скамейку у Голицынского пруда. Скамейка деревянная, краска облупилась, на спинке вырезано чье-то имя. Дмитрий достал бутерброды. Развернул газету, протянул Нине.

Она взяла, откусила. Жевала медленно, но с аппетитом. Впервые за долгое время не ковырялась в еде, а ела по-настоящему.

Смотрела на воду, на уток, на отражение серого неба в пруду. Потом спросила тихо:

– Пап, а год уже прошел, как мамы не стало.

Дмитрий замер с бутербродом в руке. Смотрел на воду. Кивнул.

– Да, малыш. Уже год.

– Я помню, как мы здесь гуляли втроем, – Нина смотрела на аллею, туда, где когда-то стояли карусели, – Ты нас с мамой на карусели водил. Мама смеялась, а я боялась. Мне было лет восемь, наверное.

Дмитрий молчал. Перед глазами встало: Лена в светлом плаще, ветер развевает волосы. Нина маленькая, смешная, в панамке, тянется к деревянным лошадкам. Карусель кружится, играет музыка, Лена смеется и машет рукой.

– А мороженое помнишь? – продолжала Нина, – Мы всегда пломбир в вафельном стаканчике покупали. Мама любила шоколадное, а я фруктовое. Она говорила: «Ниночка, шоколадное вкуснее, давай поменяемся». А я не давала.

– Помню, – голос Дмитрия сел, пришлось откашляться.