Федор Серегин – 90-е: доктор Воронцов (страница 46)

«Крестовский, – думал он, – Откуда у тебя такие связи с Воронцовым? Просто спас, или что-то большее?»

Вспомнил Дмитрия, его спокойный взгляд, его твердость. И вспомнил свой долг перед сыном. Денег нет, лекарств нет. А Воронцов, кажется, нашел способ. Правда, какой ценой?

Греков тяжело вздохнул, затушил окурок в переполненной пепельнице. Собрался домой.

Жена, усталая женщина в халате поверх ночной рубашки, металась между кухней и комнатой. Из комнаты доносился надсадный кашель.

– Игорь, наконец-то! – она выскочила в прихожую. – Славик опять температурит. Тридцать девять и два. Скорая опять приезжала, укол сделали, говорят может, уже бронхит начинается. Врач сказал, антибиотик нужен, а в аптеке только отечественный ампициллин. У Славика на него сыпь, ты помнишь? Еще в прошлый раз была. Достать бы что-то импортное. Говорят, в коммерческих аптеках есть, но дорого… Очень дорого.

Греков скинул куртку прямо на пол, прошел в комнату. Сын лежал на диване, укрытый старым одеялом, щеки горели, глаза блестели. Мальчик кашлял, надрывно, с хрипами.

– Пап, пришел? – просипел он.

Греков сел на корточки, потрогал лоб. Горячий. Сухой жар.

– Сейчас, сынок, – он погладил его по голове, – Все будет хорошо.

Вышел на кухню. Жена стояла у плиты, мешала макароны с тушенкой.

– Зарплату так и не дали, – сказал

– И когда теперь ждать?

– В понедельник обещали, я подумаю может займу у кого…

Жена поставила перед ним тарелку. Макароны разварились, тушенка плавала жирными пятнами.

– Что с тобой? – она села напротив, – Ты сам не свой.

Греков молчал, глядя в тарелку. Потом поднял глаза.

– Врача того сегодня вспоминал. Я тебе рассказывал, у которого дочка больная.

Жена помолчала, потом протянула руку через стол, накрыла его ладонь своей. Морщинистой, сухой, теплой.

– Ты делаешь, что можешь, Игорь. Ты честно работаешь.

– Честно, – горько усмехнулся Греков, – А толку? Славику от моей честности легче?

Он заставил себя есть. Макароны были безвкусными, но он жевал, потому что надо. Жена сидела рядом, молчала. За стеной кашлял сын.

***

Дмитрий вернулся домой поздно. Смена закончилась, но он еще полчаса просидел на лавочке у подстанции с Семенычем.

На кухне горел ночник. На столе, накрытом чистой скатертью, стояла тарелка с гречкой и двумя котлетами. Записка, как всегда, рядом.

Дмитрий улыбнулся. Мать всегда оставляла записки. Даже когда ничего особенного не случалось, просто «Мы тебя любим». Это грело.

Из гостиной доносились голоса. Отец читал вслух «Вечернюю Москву», мать вязала, сидя в кресле.

– Слушай, Ира, – раздался голос Сергея Петровича, – «На Петровско-Разумовском рынке найдены трупы двух мужчин с признаками насильственной смерти. По неофициальным данным, это разборки измайловской ОПГ с конкурентами». Господи, когда это кончится?

– Кошмар, – вздохнула Ирина Андреевна, перекрестилась, – Опять эти бандиты. Лену нашу там же убили…

Дмитрий замер в коридоре, прислушиваясь. Сердце кольнуло. Он взял газету, которую отец оставил на краю стола. Нашел заметку. Несколько строк, сухих, казенных. Трупы. Разборки. Измайловские.

«Это он? – подумал Дмитрий, – Крест? Я уже стал забывать кто он такой…»

Он вспомнил их разговор в гараже. «Тех, кто стрелял, уже нет почти». Но кто-то же остался?

Он отложил газету, поел, родители легли спать. Молча вышел на балкон. Достал сигарету, прикурил, оперся на перила. Апрельский ветер трепал волосы.

Из комнаты Нины доносилась тихая музыка. Дочь подпевала, тоненько, но весело. Дмитрий улыбнулся сквозь тяжесть, навалившуюся на плечи.

«Ради нее, – подумал он, – Только ради нее».

Он смотрел на огни Москвы, на темную ленту реки, на огоньки машин на мосту. Где-то там, в этой темноте, ходят люди. Крест. Кольт. Греков. И все они чего-то хотят. А он просто хочет, чтобы дочь была жива и здорова.

Докурил, затушил окурок о перила, бросил в банку, приспособленную под пепельницу. Зашел в комнату.

Нина сидела на кровати в пижаме, обложившись кассетами, перебирала их.

– Пап! – она подняла глаза, – А можно завтра Катя придет? Мы хотели музыку послушать, я обещала.

– Можно, – кивнул Дмитрий, – Бабушку попроси пирожков сделать, я мяса принесу.

– Ура! – Нина захлопала в ладоши, – Пап, а ты завтра дома?

– Завтра дома, дочка. Выходной.

Она подбежала, обняла его, прижалась щекой.

– Я тебя люблю, пап.

– И я тебя, милая. Спи давай.

Он укрыл ее одеялом, поцеловал в лоб, выключил свет. Вышел в коридор, прикрыл дверь.

И пошел на кухню пить чай и думать о том, что будет завтра.

22:21

Дмитрий сидел на кухне, пил индийский чай. Мать давно ушла спать, отец ворчал в спальне, за стеной затихла музыка – Нина уснула. Тишина стояла такая, что слышно было, как тикают настенные часы.

Телефон зазвонил неожиданно, резко. Дмитрий вздрогнул, подбежал прямо с кружкой и снял трубку.

– Док, привет, – голос Креста, чуть приглушенный, но спокойный. – Не поздно?

– Нормально, – Дмитрий посмотрел на часы. Половина одиннадцатого, – Что случилось?

– Тут такое дело… Ты сегодня в школе с Кольтом терся?

Дмитрий напрягся. Откуда он знает?

– Откуда знаешь?

– Люди есть, док. Мужик один, отец пацана, на рынке работает. Вечером встретились, рассказал. Ты не думай, я не слежу. Просто берегу.

– Понятно, – Дмитрий отхлебнул чай, – И что?

– Кольт этот серьезный тип. Таганский, старый, с понятиями. У него ствол всегда с собой. Если что я могу с ним побазарить. Решить вопрос.

Дмитрий молчал. Предложение было заманчивым. Крест измайловский, Кольт таганский. Такие разборки обычно заканчивались стрельбой. Или миром… Но мир с Крестом означал бы, что Дмитрий окончательно становится «своим» для бандитов. А он этого не хотел.

– Не надо, Андрей, – сказал он твердо, – Я сам разберусь.

– Как знаешь, – в голосе Креста не было обиды, – Но если что говори.

– Спасибо. Как Череп?

– Нормально, орет, что пить хочет.

– Не могу ему помочь, пусть терпит.

– Ладно. Бывай, док.

– Бывай.