Федор Серегин – 90-е: доктор Воронцов (страница 43)

Крест замер. Потом опустил голову.

– Я не знал, док. Честно. Тех, кто стрелял, уже нет почти всех, кого завалили, кто сел. Я так и поднялся, что повязали многих. Да а если б знал сказал бы? – он помолчал, – Не знаю Дим. Там свои законы. Но тебе… тебе бы сказал, наверное. Ты меня спас, я тебе по гроб обязан.

Дмитрий кивнул. Горло перехватило.

– Ладно, Андрей. Я пойду.

– Док… – Крест шагнул к нему, – Ты это… не думай плохо. Я правда не знаю.

Дмитрий вышел из бокса, не оборачиваясь.

Ночная Москва встретила ветром и редкими фарами. Дмитрий шел по набережной, не замечая дороги. Мысли крутились, как заевшая пленка.

«Он был там, но не стрелял. А кто стрелял неизвестно. И уже не узнать. И что мне теперь делать с этим знанием?»

Вспомнил Лену. Ее улыбку, когда они гуляли здесь же, по набережной, держась за руки. Как она смеялась, когда Нина была маленькой, бегала впереди, собирала камешки. Как пахли ее волосы.

Глаза защипало. Он остановился у парапета, достал сигарету. Руки дрожали, когда подносил зажигалку. Затянулся глубоко, глядя на темную воду.

Где-то там, за поворотом, Петровско-Разумовский рынок. Люди с лошадиными лицами. Греков в своей квартире. Мертвый Серега. И Лена.

Дмитрий вернулся домой поздно. В квартире тихо, все спали. На кухне как всегда горел ночник и лежал ужин с запиской матери.

Он сел за стол, но есть не мог. Просто смотрел в окно на огни ночной Москвы.

Осторожно зашел в комнату Нины. Девочка не спала – сидела на кровати, поджав ноги, в руках альбом и карандаши.

– Пап? – она подняла глаза, – Ты чего такой?

– Устал, дочка. Работа тяжелая. А ты почему не спишь?

Нина протянула ему рисунок.

– Я тебе нарисовала. Хотела утром показать.

На листе была набережная, Москва-река, Кремль вдалеке. Простой пейзаж, без людей. Дмитрий смотрел, и к горлу подступил ком. Он обнял дочь, прижал к себе.

– Спасибо, дочка. Красиво очень.

Нина уткнулась носом ему в плечо.

– Пап, ты только не пропадай. Ладно? Я за тебя боюсь.

– Не пропаду. Обещаю.

– А как ты себя чувствуешь? А то я вечно в работе, и поговорить с тобой нет времени.

– Хорошо! Уже почти не болит ничего, и не устаю. Пап, а пойдем после субботника в парк погулять?

– Это хорошо, значит лекарство помогают, но не забывал пить таблетки.

– Хорошо-о-о, но они горькие такие, фу, – Нина высунула язык.

– Ахаха, ну ничего, потерпишь. А парк, да давай сходим конечно.

Он поцеловал ее в макушку, вышел.

Балкон. Апрельская ночь, прохладно, ветер гонит по небу рваные облака.

Дмитрий закурил, оперся на перила.

Мысли текли медленно, устало.

Греков прав – я на той стороне. Но другой стороны у меня нет. Там Нина, мать, отец. Там работа, которую я умею делать. И я не могу бросить. Ради нее».

Он постоял еще, потом затушил сигарету о перила, зашел в комнату.

Прошел в спальню, разделся, лег. Долго смотрел в потолок. Вспомнил лицо Грекова, его слова: «Ты сделал выбор. За него отвечать придется».

«Придется так придется», – подумал он.

Заснул под утро.

Глава 14. Субботник

Дмитрий проснулся от того, что за стенкой заиграл магнитофон. «На-На» узнал он сразу, «Фаина». Улыбнулся. Нина в последнее время вставала сама, без будильника, и сразу включала музыку. Хороший признак.

На кухне уже хлопотала мать. Отец, как всегда по субботам, читал газету в гостиной, изредка покашливая.

– Садись, сынок, – Ирина Андреевна поставила перед ним тарелку с гречневой кашей и стакан чая в подстаканнике. – Нина уже оделась, с утра пораньше вскочила, субботник ведь.

В кухню влетела Нина. На ней были старые джинсы и куртка, которую Дмитрий помнил еще с прошлой осени. Щеки разрумянились, глаза блестели.

– Пап, ты готов? А я таблетки выпила!

– Молодец, дочка, – Дмитрий потрепал ее по голове, – Ответственная. Садись, поешь хоть.

– А бутерброды? Бабушка уже собрала!

Ирина Андреевна протянула им два свертка в газетной бумаге.

– Сытные, – сказала она, обращаясь к Дмитрию. – С колбасой что ты принес на днях, и сырок подрезала вам.

– Спасибо, мам.

Нина схватила свой сверток и потащила отца к выходу.

На улице было свежо, солнечно, но по-апрельски прохладно. Ветер гнал по небу облака. Дмитрий посмотрел на дочь: румянец, дыхание ровное, не задыхается при ходьбе. Преднизолон делал свое дело. Волчанка отступала.

– Хорошо выглядишь, – сказал он.

– Ага, я уже почти здорова! – Нина подпрыгнула, – Там Катя будет, мы с ней познакомились на прошлой неделе, она перевелась к нам. Обещала прийти.

– Новая подружка это хорошо.

– Ну да! У нее джинсы простые, а она мои увидела, сказала: «Классные, Levi’s настоящие? Где достали?» Я сказала, что ты подарил.

– Скромнее надо быть, – заметил Дмитрий.

– А я и так скромно! Просто похвасталась чуть-чуть.

Он усмехнулся.

Территория школы полна людей. Родители и ученики таскали ветки, сгребали прошлогоднюю листву, красили бордюры. Из подсобок выносили старые парты и стулья, грузили в кузов старенького ГАЗ-53 с высокими бортами. Водитель, пожилой мужик в кепке, покрикивал: «Аккуратнее, не ровен час, уроните!»

Дмитрий взялся за тяжелую работу – носил ветки к грузовику. Рядом суетились другие отцы, кто-то курил в сторонке, учительница биологии делала вид, что не замечает. Бабы галдели, обсуждая цены на рынке: «Мясо опять подорожало!», «А масло вообще исчезло, даже по талонам». Знакомая какофония.

Нина нашла Катю. Девочки возились у кучи листвы, таскали ее в мешках. Катя была невысокая, худенькая, в простеньком пальтишке и стоптанных сапожках. Видно, что семья небогатая. Она с восхищением косилась на Нинины джинсы.

– Слушай, а они правда «Levi’s»? Настоящие? – спросила Катя, когда они остались вдвоем.

– Ага. Папа подарил. И магнитофон у меня новый, «AIWA», кассеты есть разные.

– Ой, а можно прийти послушать? – глаза Кати загорелись.

– Конечно! Приходи на неделе после школы. У нас бабушка пирожки печет вкусные.

– А у тебя папа вон какой… сильный, – Катя кивнула в сторону Дмитрия, который ловко закидывал ветки в кузов.