Федор Серегин – 90-е: доктор Воронцов (страница 4)

– Пап, я сама…

– Обними меня за шею.

Он подхватил ее на руки: она легкая стала, слишком легкая. Почувствовал, как ребра прощупываются сквозь одежду. Нина обхватила его за шею, уткнулась лицом в плечо. Молчит.

Пошел вниз. Ступенька за ступенькой. На четвертом остановился перевести дух. Нина прижималась к нему.

Сверху спускался Сергей Петрович. Держался за перила, ступал осторожно: колени, возраст. Догнал, пошли вместе.

На набережной серое мартовское утро. Снег уже почти стаял, под ногами слякоть, лужи.

Дмитрий нес Нину до самой остановки. Поставил на асфальт – она поежилась, застегнула куртку.

Сергей Петрович оглядел стоянку такси у гостиницы. Несколько машин, водители курят у капотов.

– Может, такси? Быстрее будет.

– Пап, – Дмитрий кивнул на таксистов, – Частники дерут как за билет до Питера. А государственное… видишь очередь?

У единственной свободной машины с шашечками стояли трое. Водитель открыл багажник, грузил сумки.

Сергей Петрович вздохнул, поправил очки.

Остановка. Бетонная, с облезлой краской, на асфальте окурки, семечки. Народу много: женщины с сумками-авоськами, мужик в телогрейке, парень с гитарой в чехле.

Ждали долго. Минут двадцать. Автобус пришел битком. Двери открылись и изнутри выдохнуло теплым.

– За мной, – сказал Дмитрий. Заслонил Нину плечом, полез в салон. Аккуратно растолкал им место. Кто-то ругнулся вслед, но он уже пролез, втянул за собой Нину, уперся рукой в поручень, второй прижал дочь к себе.

Сергей Петрович втиснулся следом. Кондукторши не было. Но контролеров боялись. Талоны, если есть, пробивали сами. Если нет платили водителю на выходе, а чаще не платили.

Автобус тронулся, качнуло. Дмитрий достал из кармана талонный лист, оторвал три штуки, пробил компостером у двери. Железный щелчок, компостер пробил дырочки.

В салоне душно. Пахнет мокрой одеждой, бензином, дешевым табаком. Кто-то кашлял, кто-то громко обсуждал, что в магазине на Каширке давали масло, но уже кончилось.

Дмитрий смотрел на Нину. Она стояла, прижавшись к нему, глаза закрыты, то ли дремлет, то ли просто не смотрит. Лицо бледное, под глазами тени, губы сухие.

Сергей Петрович протиснулся ближе, встал рядом. Сказал тихо, почти шепотом:

– Насонова благо меня помнит, не знаю что бы и делали без связей.

Дмитрий молчал. Смотрел в окно: мимо плыли серые дома, очереди у магазинов, мокрые деревья, лужи.

– Ты думаешь, я не понимаю, почему ты со скорой не уходишь? – тихо сказал отец, – Понимаю. Но сейчас не до этого. Нину спасать надо.

– Я знаю, пап. Знаю.

Голос сорвался, хотя он этого не хотел. Отвернулся к окну.

Дмитрий молчал. Слова отца ударили по больному, в операционную он не вернется никогда, там все напоминает о Лене.

На подъезде к Каширке автобус попал в пробку. Тянулись медленно, рывками. Водитель ругался, сигналил. Где-то впереди перекрыли движение – то ли авария, то ли еще что.

Дмитрий посмотрел на Нину. Она дремала стоя, осунувшаяся. Будто не 12 лет, а меньше. Маленькая совсем.

Горло сжалось от страха.

Каширское шоссе, 34А. Пятиэтажное здание из серого кирпича, табличка у входа: «Институт ревматологии РАМН» . Двор заставлен машинами: в основном «Жигули», пара «Волг», одна иномарка.

В вестибюле пахнет лекарствами и хлоркой. Очередь у регистратуры человек двадцать пять. Люди сидят на скамейках вдоль стен. Кто с газетами, кто с сумками, одна женщина задремала, свесив голову. Видно, что сидят с ночи.

Мужик в телогрейке пытается пролезть без очереди – бабка с палочкой вцепилась ему в рукав, кричит:

– Я с ночи сижу! С ночи! А он пролезть хочет! Только гляньте на него люди!

Начинается скандал. Мужик отмахивается, бабка не отпускает, подключаются еще двое.

Сергей Петрович прошел к регистратору, не глядя на очередь. Достал бумажки, что-то сказал тихо. Регистратор полная женщина в очках кивнула, махнула рукой:

– Проходите. Третий этаж, триста пятнадцатый. Профессор уже ждет.

Поднялись на лифте. Коридор длинный, кафельный пол, стены выкрашены зеленой краской до половины. Лампы дневного света гудят.

Приемная. Дверь с табличкой «Профессор В.А. Насонова». Секретарша сухая пожилая женщина кивнула, нажала кнопку селектора.

– Валентина Александровна, к вам Воронцовы.

Из динамика тихое:

– Пусть заходят.

Кабинет большой, светлый. Стол, заваленный бумагами, стеллажи с книгами до потолка, шкаф с историями болезней.

Из-за стола поднялась Валентина Александровна Насонова – академик, директор института. Ей под семьдесят, но выглядит хорошо: добрые глаза, седина, очки в тонкой оправе. Говорит тихо, чуть картавит . Пиджак висит на стуле, сама в кофточке и халате поверх.

– Сергей Петрович, – кивнула отцу, – Здравствуйте.

Повернулась к Дмитрию, посмотрела внимательно:

– Дмитрий? Помню вас. У Лопухина защищались?

– Да, – Дмитрий кивнул, – Юрий Михайлович многому научил.

Насонова кивнула, перевела взгляд на Нину:

– А это наша пациентка? Проходи, девочка, садись. Не бойся.

Нина села на стул у стола. Насонова придвинулась, посмотрела на нее внимательно: в глаза, на кожу, на руки.

– Покажи руки, пожалуйста. Ладони вверх. Так.

Она взяла ее запястья, повернула, посмотрела на суставы. Пальцами осторожно потрогала: теплее, чем надо, припухлость.

– Сожми в кулак. Крепче. Еще крепче.

У Нины плохо получалось. Пальцы сгибались не до конца, сжала неплотно, будто в кулаке что-то мешает.

– Разожми. Хорошо.

Валентина Александровна достала тонометр. Наложила манжету на худенькую руку, накачала, спустила. Послушала.

– Давление… – глянула на шкалу, – Сто сорок на девяносто пять. Многовато для девочки, – сказала Дмитрию, – Почки не справляются. Оттуда и давление.

Спросила Нину:

– Отеки по утрам есть? Лицо отекает?

Нина кивнула:

– Немножко. Сегодня вот… – показала на щеки.

Насонова наклонилась ближе, посмотрела на кожу, нет ли сыпи. «Бабочка» – характерное покраснение на щеках и переносице почти незаметна, но легкий румянец есть.

– Раздеваться не надо. Просто присядь пару раз. И встань.

Нина присела, встала.

Насонова кивнул, повернулась к Дмитрию – уже как коллега к коллеге: