Федор Серегин – 90-е: доктор Воронцов (страница 3)

– У нас есть небольшие сбережения, – продолжал отец, – Вчера у «фарцы» у метро по сто двадцать пять рублей за доллар взял, а курс скачет! Завтра может и сто пятьдесят быть. Но надолго ли хватит не знаю.

Он встал, подошел к сыну вплотную, посмотрел в глаза.

– Завтра я везу ее на Каширку к Насоновой. Мест нет, но она обещала «выбить» койку, по старой памяти. Кладем в стационар. А ты… – Сергей Петрович сделал паузу, – Дмитрий, возвращайся в хирургию. Хватит бегать по вызовам. В Склифе или у меня на кафедре и зарплата выше, и лекарства достать проще через знакомых. Иначе мы ее не вытащим. Ты понимаешь?

В хирургию. Где каждый день память о Лене. Где белые стены и тишина, от которой хочется выть. Где все напоминает. Дмитрий сжал кулаки.

Он поднял глаза на отца. Хотел возразить, сказать, что не может, что скорую он выбрал не случайно, что там, в Склифе, он задохнется. И в этот момент из коридора донесся тихий голос:

– Пап? Ты пришел?

Дмитрий встал и пошел на голос.

Нина сидела на кровати, худенькая, в пижаме, с темными кругами под глазами. Она смотрела на него, и в глазах ее была недетская тоска.

– Пап, я слышала, вы говорили… – голос дрожал, но она держалась, – Я не хочу в больницу. Там холодно, и уколы делают больно. И пахнет странно… И Дашка из параллельного говорила, что от их таблеток все толстеют и лысеют. Я не хочу быть лысой…

Дмитрий сел рядом, обнял ее, прижал к себе. Гладил по голове, по тонким волосам. Она прижалась к нему, как маленькая, и он чувствовал, как она дрожит.

В кармане куртки в прихожей, лежал ее рисунок.

А в голове у Дмитрия было пусто и холодно. И только одна мысль:

«Я сделаю все что угодно. Достану эти деньги, достану эти лекарства. На все пойду, только живи. Только будь здорова».

За окном моросил мартовский дождь. В сталинке на Котельнической набережной горел свет в окне восьмого этажа. А Москва девяносто второго года жила своей жизнью – там, внизу, где темные улицы, где по ночам стреляют, и где врачи иногда становятся единственной ниточкой между этим светом и тем.

Глава 2. Диагноз

6 марта 1992 года, пятница

Нина вышла к завтраку и Дмитрий сразу понял: ночь ничего не изменила. Стало хуже. Бледность такая, что губы почти сливаются с кожей. Под глазами синева, будто она неделю не спала.

– Доброе утро, – сказала тихо, села за стол. Ладони на столешницу положила осторожно.

– Как спалось? – спросил Дмитрий, хотя ответ уже знал.

– Нормально, – она взяла ложку, зачерпнула пшенку. Рука дрогнула и каша упала обратно в тарелку. Нина сжала пальцы в кулак, разжала. Посмотрела на них.

– Что такое малышка? – спросил Дмитрий.

– Руки… как не мои. Пальцы не слушаются, – она попробовала снова. Ложка в пальцах качнулась, но удержалась. Нина медленно поднесла ее ко рту, будто пшенка могла убежать.

Ирина Андреевна стояла у плиты, отвернувшись. Плечи напряжены.

Дмитрий посмотрел на ее руки: на запястья, на пальцы. Вспомнил, как утром Нина расчесывалась. Долго, с остановками. Думал капризы подростковые. А теперь понял: больно было.

– Мам, откуда крупа? – спросил, чтобы хоть что-то сказать.

Ирина Андреевна обернулась. Глаза сухие и красные.

– У соседки из сорок пятой выменяла на пачку «Беломора». Сказала последняя у нее, – помолчала, – Спасибо хоть не на рынке, там сейчас такое…

Нина ковыряла ложкой. Съела ложки три и отодвинула тарелку.

– Не могу больше.

Дмитрий посмотрел на лицо. Вроде то же, а вроде и нет. Щеки чуть припухли, под глазами не только синева, а сама кожа будто налитая.

– Отеки с утра есть? – спросил как можно спокойнее.

– Не знаю, – Нина пожала плечами, – Наверное. Лицо тоже какое-то как не мое…

Ирина Андреевна всхлипнула, резко отвернулась к плите, загремела сковородой.

Вошел Сергей Петрович. Оглядел всех, подошел к столу, положил перед Дмитрием листок с адресом.

– Я договорился с Насоновой на одиннадцать. В школу не идешь сегодня.

Нина подняла голову:

– Я хочу в школу… У меня контрольная по математике.

– Нин, – Дмитрий подошел, сел рядом, взял ее руку. Пальцы холодные, суставы припухшие, теплее обычного, – Мы быстро съездим. Просто посмотрим. А контрольную пересдашь, я напишу записку учительнице.

Нина молчала. Потом тихо:

– А мне мама сегодня снилась.

В кухне стало тихо, только газовая конфорка шипела.

– Стояла на набережной, – сказала Нина, глядя в тарелку, – У парапета. В том плаще, в сером. Махала рукой мне. Я побежала к ней, а она исчезла.

Сергей Петрович резко встал, стул скрипнул по линолеуму. Вышел из кухни, не оборачиваясь.

Ирина Андреевна подошла к внучке, прижала к себе, гладила по голове.

– Ниночка, милая… Сон это просто сон.

Дмитрий молчал. Руку сжал под столом так, что ногти в ладонь впились.

На холодильнике висел календарь. Число обведено красным – 10 марта. Четыре дня.

Он встал, подошел, перевернул лист чтобы не видеть.

В прихожей Нина натягивала сапоги. Дмитрий присел помочь и замер.

Щиколотки. Там, где косточки, кожа натянулась, блестит. Вдавил палец: ямка осталась, медленно расплылась обратно.

– Давно так с ногами? – спросил хрипло.

– Чего? – Нина не поняла.

– Ноги отекают? Давно?

– Не знаю… Недели две. Я думала от танцев.

Дмитрий распрямился.

– Ладно, ничего страшного. Доктор посмотрит и все вылечит.

Нина открыла рот, но он уже повернулся к коридору:

– Пап! Одевайся, поехали уже.

Сергей Петрович вышел из кабинета в пальто, с портфелем. Галстук завязан, как на лекцию.

Оделись, вышли. Дима нажал кнопку лифта.

Тишина.

Нажал еще раз. Бесполезно.

– Черт, – выдохнул, – Опять этот…

Посмотрели на лестницу. Восьмой этаж.

Нина смотрела на ступеньки, потом на отца.