Федор Серегин – 90-е: доктор Воронцов (страница 36)

Семеныч слушал, кивал. Закурил, пустил дым в потолок.

– И совесть мучает, – продолжал Дмитрий, – Врать приходится. Иногда кажется что прав отец. Что я как тот дед не туда свечи пихаю. А иногда думаю: а кто они такие, эти бандиты? Вот Крест. Ну бандит, допустим. А кто сейчас не бандит? Вон, в телевизоре сидят – не бандиты? Гайдар этот, который цены отпустил, – он кто? А Крест слово держит, за своих пацанов горой. И Нинке лекарство достал. А государство… плевать ему на Нинку.

Семеныч молчал долго. Смотрел в свою рюмку, потом поднял глаза.

– Дим, я тебе одно скажу. Я в Афгане столько смертей видел… И своих, и чужих. И знаешь, что понял? Там, под пулями, все равны. И хорошие, и плохие. И герои, и трусы. А здесь, на гражданке… тоже все смешалось. Кто бандит, кто мент, кто бизнесмен – хрен разберешь.

Он затянулся, выпустил дым, стряхнул в пепельницу.

– Я вон поначалу, когда вернулся, тоже думал: все, война кончилась, сейчас заживем. А тут… развал, нищета. Жена моя не выдержала. Я пил, орал по ночам, контузия давала о себе знать. Она сына взяла и уехала к матери на Север. В Архангельск или Мурманск, уж не помню. Сейчас ему лет двадцать должно быть. Где он не знаю даже. Может, тоже в криминал подался, может, спился. А может, нормальным стал.

Семеныч замолчал, смотрел в окно на редкие огни.

– Я себя всю жизнь виню. И знаешь, в чем виню? Не в том, что пил, а в том, что мало его учил. Не объяснил, что в жизни главное. Думал, успею. А оно вон как вышло.

Дмитрий спросил тихо:

– А что главное-то?

– А то, что ты для Нинки делаешь. Семья, Дим. Вот это главное. Остальное суета. И государство, и бандиты, и деньги: все приложится и уйдет. А дочь у тебя одна. И если ты ее спасаешь – значит, правильно живешь.

Семеныч повернулся к нему:

– А совесть… она, Дим, у каждого своя. Мы врачи. Ты людей спасаешь, и на работе, и в этом… подполье. Значит, ты человек. А кто платит дело десятое. Главное себя не потерять.

– Хорошие слова, Семеныч, выпьем, – Дмитрий поднял рюмку, выпил, закусил лимоном, – Кстати, мы уже как год вместе трудимся, а меня все вопрос мучает.

– Давай, – Семеныч так же закусил лимоном.

– Вот ты весь Афган прошел военврачом, оперировал говоришь сотнями. А работаешь фельдшером, как так сложилось?

Семеныч глубоко вздохнул, откинулся на спинку, закурил новую сигарету.

– Я так решил Димка. Врач он за больного до самого конца отвечает, душой болеет. А я свое отболел, душа выгорела. Здесь оттарабанил смену, сдал смену и свободен. А в стационаре это как в окопе сидеть, ждать, когда накроет. А на скорой мы всегда в движении, всегда в разведке. Мне так легче. А фельдшером… Дим, знал бы ты сколько на моих руках пацанов. Кому не успел, кому ошибся… Хватит с меня этого. Ты старший по бумажке, сказал резать, значит режем. Но на твоей совести все. Я ж и один на смены если езжу, все по протоколу делаю. Довез – хорошо. Не довез – не я нормы писал, понимаешь?

– Я даже не думал что все так… Теперь конечно понимаю. А то порой ты советы даешь, что я сам бы не додумался. У тебя опыт то какой…

– Ладно, хватит о больном. Давай наливай.

Налили еще. Выпили молча.

В телевизоре сменили кадры: показали Чечню. Диктор говорил о напряженности, о том, что Джохар Дудаев не подчиняется Москве, что там формируются вооруженные отряды.

Семеныч кивнул на экран:

– Гляди, Дим. Кавказ. Я там был, в Грозном, еще в 80-м. Нормальный город был, люди жили. А сейчас… Чует мое сердце там пороховая бочка. Я это нутром чую, по Афгану помню. Ельцин сдал позиции, а эти… они просто так не уйдут. Нам еще этот Кавказ аукнется.

– Думаешь, война будет? – спросил Дмитрий.

– Не знаю, Дим. Не хочу гадать. Но если начнется наших пацанов опять пошлют. А наши пацаны… они уже не те, что в Афгане. Ладно, не о том мы.

Перешли на житейское. Семеныч рассказал что слышал про ваучеры, которые скоро будут раздавать.

– Говорят, каждому по бумажке. А что с ней делать никто не знает. Отец твой, профессор, наверное, разбирается? – спросил Семеныч.

– Отец говорит держать пока. Может, и выгорит что. А может, и нет. Кто сейчас разберет.

– Вот-вот. Держать. Это мы умеем. Всю жизнь держим, а оно все мимо.

Посидели еще, допили коньяк. Разошлись без лишних слов, но на душе у Дмитрия стало легче. Выходили из бара, на улице моросил мелкий дождь. Постояли под козырьком, покурили напоследок.

– Спасибо, Дим, – Семеныч протянул руку, – Хорошо посидели. Давно так не разговаривал.

– Тебе спасибо. Легче стало.

– Ты держись. Если что я рядом.

Разошлись.

Дмитрий вернулся домой около часа ночи. В квартире тихо, все спали. На кухне горел ночник, на столе остывший ужин под тарелкой и записка от матери.

Он сел за стол, налил себе чай из остывшего чайника. Ел механически, смотрел в окно на ночную Москву. Редкие огни, темнота, где-то далеко сигналила машина.

Потом осторожно зашел в комнату Нины. Она спала, раскинув руки. На стуле аккуратно висела школьная форма. Дмитрий постоял, глядя на дочь. Поправил одеяло, убрал прядь волос с лица.

Вышел на балкон, закурил. Апрельская ночь, сыро, ветрено. На Москве-реке черная вода, фонари отражаются дрожащими огнями.

Достал из кармана рисунок Нины. Смотрел долго.

Мысль пришла сама собой, тихо и спокойно:

«Сегодня была девчонка, которую мы вытащили с того света. Был Серега, который грозил. Был Семеныч, который все понимает. И есть Нина, которая спит и видит сны. Я не знаю, что будет завтра. Война там или мир, ваучеры эти, бандиты… Но пока я могу держать скальпель и пока моя дочь жива я буду делать свое дело. А там будь что будет. Работа есть работа».

Он докурил, затушил окурок, зашел в комнату. Тихо лег, глядя в потолок. Через минуту пришел сон.

Глава 12. Цена выбора

Смена тянулась медленно. Три вызова за шесть часов и все какая-то ерунда: бабка с давлением, пьяный с разбитой губой, мужик с радикулитом. Дмитрий сидел в диспетчерской, листал потрепанный номер «Огонька». На обложке Ельцин с поднятой рукой, внутри статья про цены. Все дорожает, зарплата та же.

Тетя Зина курила в форточку, стряхивая пепел прямо на улицу. Рация шипела, перекрываясь помехами. На столе остывал чай в граненом стакане.

Зазвонил телефон. Тетя Зина сняла трубку, послушала, прикрыла ладонью:

– Дим, тебя! Какой-то Крест…

Дмитрий взял трубку.

– Док, привет, – голос Креста звучал довольно, без обычной напряженки, – Как сам?

– Нормально, – Дмитрий покосился на тетю Зину, та делала вид, что занята рацией, – Чего хотел?

– Слушай, кабинет готов. Заезжай сегодня после смены, глянь. Адрес: Нижняя Сыромятническая, гаражный кооператив «Яуза-2». Там за Курским вокзалом, недалеко от тебя. Найдешь?

– Найду, – Дмитрий уже прикинул маршрут, – Во сколько?

– Давай к шести. Я подъеду.

– Договорились.

Положил трубку. Тетя Зина покосилась:

– Крест? Это который тот, с рынка?

– Он самый.

– Ох, Димка, – она затянулась, выпустила дым в форточку. – Переживаю я за тебя.

– Все хорошо, теть Зин.

После смены Дмитрий доехал на метро до Курского вокзала, дальше пошел пешком. Район был глухой: старые промышленные корпуса, ржавые гаражи, железнодорожная насыпь. Грохотали составы, пахло мазутом. Под ногами хлюпала грязь, апрельский снег почти стаял, оставив лужи.

Гаражный кооператив «Яуза-2» оказался за железнодорожным переездом. Ряды кирпичных боксов, бетонный забор с колючей проволокой, ворота на въезде. У ворот стоял Крест в кожаной куртке, курил.

– Здаров, док, – кивнул он, протягивая руку, – Пошли, покажу.

Прошли внутрь. Крест остановился у одного из боксов, отпер тяжелый замок, с грохотом откатил ворота.

– Заходи.