Федор Серегин – 90-е: доктор Воронцов (страница 25)

Семеныч хмыкнул:

– Философ, блин. Ты лучше за дорогой следи.

– Я и слежу, – обиделся дядя Коля, – А все равно грустно. Девчонка-то совсем молодая.

Дмитрий молчал, смотрел в окно. Перед глазами стояло лицо той девушки в черном балахоне. Из-за чего? Из-за глупости. А ведь могла бы жить.

Вернулись на подстанцию. Уселись в комнате отдыха. На стене висит старый календарь «Медицина СССР» (открыт на марте 1989 года).

Дмитрий, Семеныч и дядя Коля сидели за столом. Тетя Зина принесла чай: граненые стаканы в подстаканниках, заварка крепкая, черная. Достала остатки конфет.

Разговорились о водке.

– Слышали, – сказал дядя Коля, – водку теперь только по талонам. А талонов этих фиг достанешь.

– Да уж, – Семеныч отхлебнул чай, – В очередях за талонами по два часа стоят. А кому надо спекулянты втридорога толкают.

– А народ травится, – кивнул Дмитрий, – Вон, боярышником этим…

Семеныч задумался, потом рассказал:

– В Афгане от страха не умирали – там от пуль умирали. А вот один случай был… Прапорщик у нас был, Кузьмич. Решил зуб себе вырвать сам. Взял значит плоскогубцы, полчаса орал на весь госпиталь. А потом оказалось, что зуб здоровый, просто пыль попала в десну. Мы его потом полгода дразнили. Вот тебе и Афган.

Дмитрий впервые за день улыбнулся:

– Здоровый зуб вырвал? Это надо уметь.

– Он вообще чудик был, – Семеныч покачал головой, – Но мужик правильный. Жив до сих пор, наверное.

Дядя Коля открыл рот, чтобы вставить свою историю, но тетя Зина его перебила:

– Коля, помолчи, дай людям поесть. Вон, опять рация…

Из динамика донеслось: «Первая, на связь!»

– Ну вот, отдохнули, – Семеныч поднялся, – Погнали, мужики.

Под вечер, когда смена уже заканчивалась, Дмитрия и Семеныча вызвал главврач подстанции.

Кабинет Иванова находился на втором этаже, узкий, заваленный бумагами. На стене календарь с видом Кремля за прошлый год, на доске объявлений приколот вырезанный из газеты портрет Ельцина.

Иванов мужчина лет пятидесяти, с брюшком, в мятом пиджаке – сидел за столом, листал какие-то бумаги. При их появлении поднял голову, сухо кивнул:

– Садитесь, разговор есть.

Дмитрий с Семенычем сели на стулья у стены.

Иванов отложил бумаги, сложил руки на столе:

– Дошла до меня информация, что вы, Воронцов, оперировали в машине скорой. Ножевое ранение, полостная операция. Это так?

Дмитрий ответил спокойно:

– Да. Пациент истекал кровью, не довезли бы. Я хирург, Семеныч ассистировал. Спасли человека ж.

Иванов постучал пальцем по столу:

– По инструкции вы не имеете права проводить операции вне операционной. Это грубое нарушение. Я должен оформить дисциплинарное взыскание и лишить вас премии за этот месяц.

Семеныч вмешался, спокойно, но с металлом в голосе:

– Я военврач, товарищ главврач. В Афгане таких операций за день по десять делал. Живы до сих пор.

– Там была война! – повысил голос Иванов, – А здесь мирная жизнь! Есть протокол, есть правила!

– А здесь, – Семеныч кивнул в сторону двери, – та же война, только без формы. Вы бы видели того парня: кишки наружу, кровь фонтаном. Если б мы не зашили, он бы за десять минут кровью изошел.

Иванов побагровел, но сдержался. Перевел взгляд на Дмитрия:

– Я вас предупреждаю. Еще одно такое нарушение и я поставлю вопрос о вашем соответствии занимаемой должности. Премии лишу уже точно. Воронцов, вы меня слышите?

Дмитрий устало посмотрел на него:

– Слышу. Только вы подумайте: если бы мы не сделали то, что сделали, сейчас бы разбирали труп. И кто бы отвечал? Мы, что не доставили живого? Или вы, что не обеспечили нормальные условия работы?

В кабинете повисла тишина. Иванов покраснел еще сильнее, но промолчал. Потом махнул рукой:

– Идите. Но имейте в виду, я за вами слежу!

Выходя, Семеныч хлопнул Дмитрия по плечу:

– Не боись, Димон. Премия дело наживное. Главное, что человека спасли. А он, – кивнул на дверь кабинета, – бумажки подписывать не перестанет.

Дмитрий ехал в метро. Вагон забитый. За окном мелькали станции, люди входили и выходили, кто-то читал газету, кто-то дремал.

Он думал о сегодняшнем дне. Крест, лекарство, скандал с отцом. Мертвая девушка в черном балахоне. Иванов с его угрозами.

Тронул внутренний карман куртки, там, как всегда, лежал рисунок Нины. «У нее все будет хорошо. Насонова поможет».

Поезд вынырнул на мост, за окном блеснула Москва-река. Лед на реке вздулся, потемнел, кое-где виднелись полыньи. Вода в них отражала огни набережной. Слышно было, как где-то далеко грохочет – лед тронулся.

Вышел на «Таганской». Поднялся по эскалатору, смешался с толпой. На улице вечер, морозно, фонари уже горели. Двинулся по набережной к дому.

Из комнаты Нины доносилась музыка: «Комбинация» пела про «Russian girls». Голос магнитофона чуть хрипел – кассета заезженная.

Мать вышла навстречу:

– Устал, сынок? Садись ужинать.

Из комнаты вылетела Нина:

– Папа! Я скучала!

Обняла его, прижалась. Потом схватила за руку, потащила в комнату:

– Смотри, я рисунок закончила!

На листе – набережная, дом, три фигурки. Высокая (папа), маленькая (она) и еще одна, чуть поодаль – мама.

– Красиво, малыш, – Дмитрий обнял дочь, – Ты как?

– Хорошо. Немного колени болят, но я уже привыкла.

Они прошли на кухню. Отец сидел с газетой, но видно было, что ждал. Отложил газету, посмотрел на сына:

– Насонова звонила.

У Дмитрия замерло сердце.

– Через неделю место будет. Сказала: препарат везите, примем вне очереди.

В груди отпустило. Дмитрий сел за стол, зачерпнул похлебку, горячая. Мать налила чай.

– Спасибо тебе, Дима… и тому… – тихо сказала она.

Отец буркнул, но без злости:

– Ладно, ешь давай. Завтра выходной, отоспишься.