Федор Серегин – 90-е: доктор Воронцов (страница 19)

Ехали молча. Дмитрий смотрел в окно на утреннюю Москву: троллейбусы, очереди у ларьков, бабки с авоськами, мужики в трениках у пивных ларьков. Обычное утро.

Шаболовка, старый район. Лифт не работал, табличка «Не работает» висела криво, вся исчерканная.

Поднялись на четвертый этаж. Дверь открыла соседка: полная женщина в халате, всплеснула руками:

– Ой, скорая! Проходите, проходите! А я звоню, звоню, а он не открывает, ну я и зашла, у меня запасной ключ есть, мы же соседи…

В комнате было тесно, но чисто. Старые обои, на стене ковер с оленями, в углу телевизор «Рубин». На кровати лежал дед: худой, седой, в майке и семейных трусах. Лежал неестественно, голова повернута набок, правая рука безвольно свесилась.

Дмитрий подошел, присел на корточки:

– Дедушка, слышите меня?

Дед мычал что-то невнятное, левый глаз смотрел осмысленно, правый остекленел. Угол рта опущен, изо рта тянулась нитка слюны.

Семеныч уже накладывал манжету:

– Давление двести двадцать на сто десять.

– Инсульт, – Дмитрий выпрямился, – Надо везти, быстро.

Соседка засуетилась:

– Ой, а документы? Паспорт? Я не знаю, где у него…

– Потом разберутся, – Дмитрий кивнул Семенычу: – Берем.

Вдвоем переложили деда на носилки. Тот мычал, пытался что-то сказать, но выходило нечленораздельно. Соседка крестилась вслед:

– Спаси Христос, доктора…

Приемный покой ГКБ № 20 на Ленинском проспекте

«Рафик» подъехал к приемному покою. Обычная больничная суета: носилки, люди в халатах, очередь из «скорых» у входа. Дмитрий с Семенычем занесли деда внутрь.

В приемном покое было шумно и накурено. На скамейках сидели больные: кто с перевязанной рукой, кто с замотанной головой, кто просто сидел, тупо глядя в стену. Медсестры сновали туда-сюда.

Дежурный врач: усталый мужик лет пятидесяти, в мятом халате, с мешками под глазами вышел из ординаторской, глянул на носилки:

– Что привезли?

– Инсульт, предположительно, – сказал Дмитрий, – Тяжелый. Давление двести десять, правая сторона не работает, речь отсутствует.

Врач поморщился, почесал небритый подбородок:

– Мест нет. Реанимация забита, в неврологии коридоры только. Везите в шестьдесят восьмую, там есть места.

Дмитрий посмотрел на деда, тот уже почти отключился, дыхание стало хриплым:

– Он не доедет, ему хуже станет. Может, кровоизлияние. Вы обязаны принять.

Врач раздраженно дернул плечом:

– Я тебе что, места из воздуха возьму? У меня тут коридоры забиты, все больные лежат. Вези, сказал.

Семеныч шагнул вперед, заговорил жестко, рублено как в Афгане, наверное, с начальством разговаривал:

– Слышь, начальник. Ты это брось. Мы его сюда привезли, у тебя подпись в путевом листе будет. Если он по дороге умрет кто отвечать будет? Ты или мы?

Врач вспыхнул:

– Ты мне не указывай, понял? Я тут главный!

– А мы не указываем, – Дмитрий говорил спокойно, но твердо, – Мы по закону работаем. Вы обязаны оказать помощь. Если не примете пишите отказ.

Врач зло посмотрел на них, потом на деда, который уже почти не дышал. Махнул рукой медсестре:

– Зови заведующего.

Медсестра убежала. Через пару минут появился заведующий: пожилой, в очках, с усталым, но спокойным лицом.

Выслушал, глянул на деда, на Дмитрия:

– Вы откуда?

– Первая подстанция, – ответил Дмитрий, – Инсульт. Мест нет, говорят.

Заведующий вздохнул, кивнул врачу:

– Оформляй. В коридор поставим, – повернулся к Дмитрию: – Подпишу путевой лист. Но если что вы предупреждены, условия не наши.

– Понимаем, – Дмитрий кивнул, – Спасибо.

Санитары забрали деда, укатили куда-то вглубь коридора. Врач, все еще злой, черкнул подпись в путевом листе, бросил:

– На, получай. И чтоб я вас больше…

Семеныч забрал лист, на прощание бросил, не оборачиваясь:

– Добрый ты, начальник. Смотри, не лопни от доброты.

Выходя, Дмитрий услышал, как врач что-то крикнул вслед, но разбирать не стал.

В машине

Семеныч закурил, открыл окно, выпустил дым наружу:

– Вот так и живем. Мест нет, лекарств нет, денег нет. А люди мрут.

Дмитрий молчал, смотрел в окно. Думал о Нине, о ее анализах, о том, что скоро, может быть, и ей понадобится место в такой же палате, в таком же коридоре.

– Ладно, – Семеныч выдохнул дым, затушил папиросу, – поехали дальше. День только начался.

11:40

Новый вызов: Чертаново, панельная девятиэтажка. Ребенок, пять лет, приступ астмы.

Подъезд обычный: лифт воняет мочой, стены расписаны, на площадках курят подростки. Четвертый этаж, дверь обита дерматином, обшарпанная табличка с фамилией.

Открыла молодая женщина, лет двадцати пяти, растрепанная, в халате, глаза красные:

– Доктор! Скорее! Он задыхается!

Дмитрий и Семеныч прошли в комнату. Мальчик лет пяти сидел на кровати, сжавшись в комок, сипел, дышал часто и поверхностно. Глаза испуганные, на лице испарина.

– Давно? – спросил Дмитрий, опускаясь рядом, слушая легкие.

– С утра! – мать металась по комнате, – У него астма, а баллончик кончился! В аптеке нет, сказали завоз через неделю! Доктор, что делать?

Хрипы в легких, свист, выдох затруднен. Нужен эуфиллин или какой-то бронхолитик.

Дмитрий обернулся к Семенычу:

– Есть?

Семеныч покачал головой:

– Нет. Вчера последний на вызове кончился. Новый еще не получили.