Федор Серегин – 90-е: доктор Воронцов (страница 18)

Дмитрий сел. Взял пирожок.

– Вкусно, мам.

– Ешь, сынок, – она погладила его по руке.

В окно было видно, как на набережной зажигаются фонари. Москва готовилась к ночи.

– Пап, – Нина подняла голову от рисунка, – А ты завтра на работу?

– Завтра да. А сегодня я с вами.

Нина улыбнулась и вернулась к рисованию.

Глава 7. Свои

6:45, 10 марта 1992 года, Ваганьковское кладбище

Холодно. Мартовское небо серое, ветер гоняет по дорожкам прошлогодние листья. Снег почти растаял, остался только черными островками у оград.

Они стояли вчетвером у простой металлической ограды. Памятник из серого металла, фотография под пластиком: молодая женщина, тридцать пять лет, улыбается.

Ирина Андреевна в черном платке вытирала глаза, промокала платком уголки губ. Сергей Петрович в строгом пальто, без шапки, седые волосы треплет ветер. Дмитрий стоял чуть поодаль, смотрел на фотографию, молчал.

Нина ежилась, куталась в школьное пальто. Смотрела на могилу, на пожухлые прошлогодние цветы, на венки, что почернели за зиму.

Дмитрий и Сергей Петрович молча принялись убирать. Вырывали мелкую траву, что пробилась сквозь остатки снега, поправили венки. Ирина Андреевна достала из сумки новые цветы: красные гвоздики, купленные у метро. Поставила в жестяную банку из-под сгущенки, приспособленную под вазу.

Нина подошла ближе, посмотрела на фотографию матери, потом на отца. Спросила тихо, почти шепотом:

– Пап, а зачем мы сюда ходим? Здесь же… плакать хочется. Мама все равно нас не видит.

Дмитрий не нашелся что ответить. Посмотрел на отца.

Сергей Петрович присел на корточки рядом с внучкой, взял ее за руку. Сказал просто, без назидания:

– Ниночка, это для нас нужно. Память она как фотография. Если ее в альбом убрать и никогда не доставать, она выцветет, забудется. А если смотреть, то помнишь. И маму помнишь, и себя с ней. Мы сюда ходим, чтобы помнить. Чтобы она знала, мы ее не забыли.

Нина помолчала, потом спросила:

– А ей там… хорошо?

– Мы надеемся, Ниночка, – Сергей Петрович вздохнул, погладил ее по голове, – Мы надеемся.

Дмитрий подошел, положил руку на плечо дочери. Посмотрел на фотографию жены.

Внутри было больно. Но эту боль он уже научился прятать глубоко, чтобы работать, чтобы жить, чтобы растить Нину.

Ирина Андреевна тихо сказала:

– Пойдемте, ветер холодный. Нина замерзнет.

Она перекрестилась, шепнула что-то беззвучно. Сергей Петрович взял жену под руку. Дмитрий с Ниной пошли следом.

У выхода с кладбища он на мгновение обернулся. Посмотрел туда, где осталась могила, где ветер трепал красные гвоздики в жестяной банке.

Мысленно сказал:

«Прости, Лен. Я не смог тебя уберечь. Но Нину смогу. Обещаю»

7:45

Дмитрий зашел во двор 1-й Градской. У крыльца курили Генка Морозов с ночной смены и Мишка-водитель. Морозное утро, изо рта пар валит.

Гена кивнул:

– Здарово, Воронцов. Как дела?

– Привет, до потихоньку, холодно, – Дмитрий прошел мимо, толкнул тяжелую дверь.

В диспетчерской было тепло и накурено. Тетя Зина сидела как всегда с сигаретой в руке. Она что-то записывала в журнал, не отрываясь от рации, из которой шипело и потрескивало.

Увидела Дмитрия и сразу отложила ручку, заулыбалась:

– О, явился! А я уж думала, ты про меня забыл. Проходи, герой.

Дмитрий подошел к окошку:

– Здрасьте, теть Зин.

– Здрасьте-здрасьте, – она полезла куда-то под стол, достала узелок из газет, – На, держи. Мать просила передать. Пирожки с капустой, вчера напекла. Передает спасибо молодому и симпатичному доктору.

Дмитрий взял узелок, еще теплый:

– Да я ж говорил не надо ничего.

– Надо-надо, – Тетя Зина поправила очки, сдвинула их на нос, – Ты ей, понимаешь, жизнь продлил. Она теперь только про тебя и рассказывает. «Зиночка, такой доктор хороший, молодой, а умный. Все объяснил, даже денег не взял».

Она затянулась, выпустила дым в форточку:

– Ты это, Димк, если че надо говори. Я хоть и старая, а связи имеются. Вон, в роддоме двадцать лет работала, всех знаю. И в больницах, и в аптеках. Если лекарство какое дефицитное надо могу поспрашивать.

– Спасибо, теть Зин.

– Да не за что, – она вдруг стала серьезной, посмотрела внимательно, поверх очков: – Ты там… это… осторожней. Я все вижу, но молчу. Ты для дела стараешься, для дочки. Это правильно.

Дмитрий кивнул, отошел от окошка.

Во дворе уже собрались свои. Семеныч, как всегда, на своем мотоцикле только приехал. Дядя Коля возился с «рафиком», открыл капот, что-то ковырялся, матерился сквозь зубы.

– Здарово, мужики.

Семеныч кивнул, дядя Коля вылез из-под капота, вытер руки ветошью:

– О, Димон! А мы тут с утра маемся. Бензин кончился, талоны не отоварили, пришлось у частников брать, втридорога.

– А машина как? Не встанем опять посреди дороги? – Дмитрий кивнул на капот.

– Карбюратор барахлит. Старая уже, скоро развалится, – Дядя Коля хлопнул по крылу, – Но ничего, довезет. Не в первой.

Семеныч закурил новую папиросу:

– Ну что, напарник, готов к трудовым будням?

– Готов.

– Тогда пошли чай пить, пока тихо.

– Пошли, там теть Зина вон пирожками угощает.

9:15

– Первая, на вызов. Улица Шаболовка, дом двадцать пять, квартира сорок один. Мужчина, шестьдесят восемь лет, предположительно инсульт. Соседи вызвали.

Дядя Коля допил чай, крякнул, поднялся:

– Поехали.

«Рафик» завелся не сразу: чихнул, пару раз кашлянул, но мотор затарахтел, и машина выехала со двора.