Федор Серегин – 90-е: доктор Воронцов (страница 1)

Федор Серегин

90-е: доктор Воронцов

Глава 1. Чужой и свой

Будильник зазвенел ровно в шесть сорок. Дмитрий нащупал кнопку, погасил трель и еще с минуту лежал, глядя в высокий потолок с лепниной. В сталинских квартирах потолки такие, что просыпаешься будто не в Москве девяносто второго, а в прошлой, еще уютной жизни. Той, где Лена по утрам варила кофе и напевала «Ласковый май».

– Нин, подъем, – он приоткрыл дверь в комнату дочери.

Нина лежала под одеялом, свернувшись калачиком, и делала вид, что спит. Потом приоткрыла один глаз.

– Пап, еще пять минут…

– Вставай, соня. Опоздаешь ведь.

Дмитрий прошел на кухню. Мать уже хлопотала у плиты, несмотря на свои шестьдесят два. Ирина Андреевна держала дом в ежовых рукавицах: ни пылинки, ни крошки лишней.

– Садись, – кивнула она на табуретку, – Перекуси перед работой.

На столе стояла тарелка с черным хлебом, намазанным маргарином и присыпанным сахаром. Рядом початая банка кильки в томате. Дмитрий взял кусок хлеба, откусил. Маргарин таял во рту, сахар хрустел на зубах.

– Дим, хоть рыбы возьми, – мать придвинула банку, – А то опять макароны пустые на работе есть будешь.

– Успею, мам.

Из комнаты донеслось шарканье. Нина вышла в коридор бледная, с темными кругами под глазами. В ночнушке, худенькая, как воробушек.

– Пап, а можно я сегодня в джинсах пойду? Ну в школе же все ходят, а это платье… – она скривилась, изображая ужас.

Дмитрий улыбнулся, подошел, прижал к себе, поцеловал в макушку.

– В платье пойдешь. Форма есть форма.

– Ну па-ап…

Она хотела сказать что-то еще, но вдруг зевнула, прикрывая рот ладошкой. И Дмитрий заметил, как глубоко запали глаза.

– Ты как себя чувствуешь, солнышко? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал обычно.

– Устала, – Нина пожала плечами, – Ночью плохо спала, все крутилось чего-то. И колени болят… – она показала на суставы, потом на кисти рук, – И вот тут.

– Есть будешь?

– Не хочу, – она мотнула головой, – Пап, я в школу опоздаю.

И ушла в ванную.

Дмитрий посмотрел на мать. Ирина Андреевна отвела глаза, но он успел заметить в них тревогу.

– Дим, – она заговорила вполголоса, когда дверь в ванную закрылась, – Она опять не ела вчера, совсем ничего. Я боюсь… может, сводить ее к врачу?

– Мам, весна. Авитаминоз, – ответил он, и сам не поверил своим словам, – У всех суставы болят. Я сам схожу с ней на неделе, позвоню Насоновой.

– Ты уже месяц собираешься…

– Мам, – он остановил её жестом, – Разберемся, не переживай.

Из кабинета вышел отец: в халате, очки на лбу. Сергей Петрович, профессор, легенда 2-го Меда, дома был просто уставшим стариком с тремором рук, из-за которого пришлось оставить хирургию.

– На сколько сегодня? – спросил он сухо.

– На двенадцать часов. К вечера буду.

Короткий кивок. Напряжение между ними висело в воздухе с тех пор, как Дмитрий ушел из Склифа на скорую. Отец считал это предательством профессии, бегством от настоящей хирургии. Дмитрий не спорил, просто делал по-своему.

Ирина Андреевна вздохнула, повертела в руках талонный лист, лежащий на холодильнике:

– На этой неделе нам масло получить надо, а его опять не завезли. Снова к знакомой в гастроном бежать…

Дмитрий уже одевался в прихожей, когда из комнаты выскочила Нина, в форме, с портфелем. Остановилась, порылась на столе и протянула ему сложенный лист.

– Это тебе, – сказала просто, – Чтоб на работе не забывал, как мы тут ждем тебя.

Он развернул. Котельническая набережная, Москва-река, уходящая вдаль, их дом с высоты птичьего полета. Рисунок был еще сырой, ученический, но в нем чувствовалось что-то настоящее – то, как она видит этот город.

– Спасибо, малышка, – он аккуратно сложил лист и спрятал во внутренний карман кожаной куртки.

Нина чмокнула его в щеку и убежала в комнату. А Дмитрий вышел на лестничную клетку.

Лифт в сталинке штука капризная. Все десять в подъезде работали через раз. Сегодня повезло: кабина пришла через пару минут, с лязгом распахнула двери. Дмитрий нажал кнопку первого, прислонился к стенке. В кармане рисунок дочери. В голове ее слова про усталость и боль в суставах.

«Весна, – сказал он себе. – Просто весна».

Метро на Таганской встретило привычной духотой и толпой. Дмитрий нырнул в переход, смешался с потоком. На эскалаторе впереди цыганка с ребенком на руках быстро перебирала мелочь в подставленной шапке, звон монет тонул в грохоте поездов. Позади мужик в промасленной фуфайке дремал, привалившись к поручню, от него пахло перегаром. В вагоне часть ламп не горела: экономили или украли, теперь уже не поймешь. Полумрак, грязный пол, обшарпанные сиденья.

Дмитрий достал рисунок Нины, посмотрел еще раз. Набережная, уходящая вдаль. «Чтоб не забывал, как мы ждем». Спрятал обратно.

На «Павелецкой» пересадка, потом на «Добрынинскую», потом на «Октябрьскую». В переходе парень с гитарой пел «Ласковый май», сипло, под нос, но узнаваемо. Никто не дал денег, он сплюнул и пошел дальше.

Станция «Октябрьская». Выход в город. Дмитрий зашагал через больничный двор 1-й Градской мимо корпусов, мимо вечно спешащих людей в белых халатах. Вот она, подстанция номер один: двухэтажное краснокирпичное здание бывшего родильного приюта. Еще дореволюционной постройки, с чугунными перилами на крыльце.

Вошел, внутри запах дешевого чая, табака и кипяченой воды.

Диспетчерская маленькая, прокуренная комната. Тетя Зина сидела у рации, в зубах дымилась «Астра». Очки на цепочке сползли на кончик носа. На столе граненые стаканы с чаем, сахарница с кусковым сахаром.

– Димка! – она обернулась, очки подпрыгнули, – Проходи давай. Семёныч уже в машине, злой, как сто чертей.

– Здравствуй, теть Зин.

– Здоровей видали, – отмахнулась она, – Дядя Коля уже с утра на бензин жалуется: талоны опять задерживают, обещали к первому, а воз и ныне там. У частников левак покупать приходится, а они дерут втридорога. Начальство грозится: без машин будете работать, пешком.

– Еще что удумали, – Дмитрий налил себе чай, – Думают мы все стерпим.

Тетя Зина понизила голос:

– Ты зайди на неделе к моей старухе, а? Давление у нее опять, а я все на сменах. Говорит, голова кружится, в глазах темнеет. Я боюсь одну ее оставлять.

– Зайду, – кивнул Дмитрий, – Напиши адрес.

– Вот, держи, – она протянула увесистый узелок, – Пирожки. Я муки у знакомой на рынке выменяла, а то в магазине… Даже сдобы не вышло, но ничего.

Дмитрий взял узелок. Пирожки пахли луком и жареным тестом, домашним, тем, чего в магазинах давно не было.

Тетя Зина внимательно посмотрела на него:

– Ты сам как? Нина поправилась?

– Да вроде… – ответил он уклончиво.

– Ты смотри, Дим. Если что обращайся. У меня зять в больнице работает, может, чего надо.

– Спасибо, теть Зин.

Он вышел во двор. РАФ-22038 – знаменитый «рафик», облупленный, с пятнами ржавчины на крыльях стоял у крыльца. Дядя Коля, в кепке, курил, опершись на капот. Семеныч, в куртке поверх халата, перебирал чемодан, проверял наличие.

– Здарово, мужики.

– Здаров, – буркнул Семеныч, не поднимая головы.

Дядя Коля сплюнул: