Федор Метлицкий – Распад. Роман (страница 7)

Отчаяние Павла — уже другой природы, чем в юности, когда не знал, как себя вести, искал в себе определенности. Это осознание, что его дело, его личность по прежнему никому не нужны, никого не смог зажечь. Его усилия оканчиваются ничем. Может быть, он неудачник оттого, что предлагал, как готовый продукт, слишком общую, обширную концепцию — всегдашняя ошибка прожектеров. Хотя уже прошел долгий путь конкретизации его концепции — ею стали интересоваться деловые люди. Побеждают те, у кого примитивно ясная и востребованная цель. У чемпиона — пловца она предельно ясная — проплыть сто метров за пятьдесят секунд. И ему надо бы отринуть смутную цель, убивающую жизнь, или сделать ее простой, совместимой с возможностями.

И он нашел такую цель — чудодейственный эликсир «Вита».

Телефон молчит — признак отсутствия процесса труда. Слышен обычный треп. Слава богу, вроде бы все мирно. Он и коллектив живут в разных ритмах. Они, в основном из развалившегося министерства, где сам начинал, прибились к Фонду, как к спасительной соломинке, и принесли все свои офисные привычки. Он не следил, что творится с дисциплиной — неловко было бы, и за себя, и за них, да и жалко их: каждый день тянуть лямку, и рано вставать! Разрешать прогуливать — нельзя, ибо разрешение — это уже правило. Но был уверен, что при таком доверии им не позволит совесть.

Павел виновато проскальзывает в кабинет. Сотрудники задвигались, показывая рабочее оживление.

— Хозяин приехал! — сказал Коля и заржал. Безответный старательный, но ничего не умеющий курьер Коля, из неблагополучной семьи, в детстве задетый менингитом. Он жил в своем мире вечного детства, разговаривал сам с собой, громко похохатывая, и постепенно намагнитил Павла — тоже стал разговаривать с самим собой. В конце концов, и он жил в собственном мире, недоступном другим. Но иногда у Коли, чем-то физически угнетаемого, были красные усталые глаза, он не понимал, в чем дело, за что? К нему относились, как к естественному несовершенству природы. Он стал истинным сыном Фонда. И, возможно, его эмблемой идеальной чистоты.

— Не замерзли, миленький? — фальшиво-ласково пропела Домохозяйка. — Может, чайку согреть?

Она соседка Павла по дачным участкам, выделенным бывшим министерством. Не знает корпоративной субординации, и это покоряет. Ее опекает жена.

Шумно встает, здоровается за руку грузный зам Пеньков, с широким багровым лицом и гусарскими усиками. Он любит рассказывать истории из жизни в высших сферах: «Заходит ко мне в кабинет министр, я вынимаю бутылку из сейфа…». Показывает нарочитую независимость. Былое величие стало его болезнью. Может быть, в его чинопочитании скрытая ранимость?

Радостно поднялся бухгалтер, приятель с министерских времен, с острой бородкой, щуплой фигуркой, специально приспособленной, чтобы уклоняться от нагрузок и трудностей.

У него разлад в семье, жена почему-то восстановила против него дочь, ленивую и несуразную. Поэтому его тянуло в Фонд искренно: «Прихожу как бы в ашрам! Хоть подышать здесь свободно», — восклицал он, глубоко вдыхая затхлый воздух старого здания.

— Надеюсь, не влюбился? — сдержанно спросила красивая Лена, глядя на Павла влажным взглядом. В ней тоже нет покорности субординации — знает, что не равнодушен к ее женским прелестям.

— Не хватило времени, — ответил он, благодарный ее искренности. И, вспомнив правозащитницу Катю, уже смотрит на нее трезво, ее взгляд не действует.

Когда-то, в министерстве, он называл ее Ундиной. У нее благородно ухоженная кожа, слегка вывернутые полные губы, для поцелуев, и приоткрытая полная грудь из выреза мохеровой кофты. Вечером после работы они ждали, когда все уйдут. Она сидела в уютном уголке за шкафом, у зеленой лампы, на стене фотография ее красавицы-дочери, излучающей беззаботную радость.

Словно кролик, Павел шел к ней, присаживался — колени в колени. Она отбрасывала учебник латинского языка, который читала просто так, из внутреннего позыва. Они наперебой сражались со стыдливостью, читая стихи. «Я сплю, как в раннем детстве спят», — шептала она из Пастернака. Павел вторил Блоком: «На небе празелень, и месяца осколок… Молчи, молчи, о том не говори…»

Она читала Исикаву Такумото: «Однажды, развеселившись/ Легко я на руки поднял / Свою мать… И так сжалось сердце». Он отвечал им же: «Заветной мечтою моей жены/ Было научиться пенью./ Теперь она не поет». Словно смотрел в будущее.

- Отвернись, что-то скажу, — шептала она. — Ты мне очень нравишься. Сижу сзади и все время на тебя смотрю. Такая милая головка. И затылок.

— Небритый, — говорил он.

— Никогда такого не было — иду на работу с радостью, что там ты. А когда задерживаешься, то жду с радостью.

Он что-то бормотал, вроде: «И ты тоже ничего».

Она шептала:

— Мне нравятся мужчины, в которых есть женственное начало. Потому что обычно мужчины бессердечны.

Это слегка коробило его мужское самолюбие.

Она признавалась:

— Ты знаешь, как много я пережила!

Умела оценивать себя трезво. Она, психолог по образованию, любила классифицировать людей, которых мало ценила, в том числе и себя. В платье наподобие кимоно (была с мужем-бизнесменом в длительной командировке в Японии), сама похожая на японку, с широким лицом и полными губами. Не выносила семейных тягот, и желала иных наслаждений, наверно, это он сам в юбке. Они сошлись на любви к поэзии. Зав машбюро Дора, высокая жилистая тетка, неприятно морщилась.

— Смотри, она тебя сожрет. И не подавится.

Она жалела Павла. Он изумлялся: как это можно говорить так о чистой Ундине?

Его неожиданная женитьба и хлопоты по созданию Фонда отдалили их, очистили отношения. Может быть, из-за иерархии? Но прежняя аура влюбленности помогала им. Любовь женщины — незабываема. Но сейчас то волшебство исчезло.

Сурово молчит за своим столом секретарь Дора. Постарела, с худым лицом (болезнь почек), приобретшим измочаленный вид, отчего выделялся нос. Она сумела получить от министерства квартиру, и не могла насытиться рассказами. «Сидела дома. Квартиру протирала. Так люблю! Не устаю. Плинтуса до блеска протерла. Даже всплакнула». Своя квартира — это было чудо, за пределами существования. Это чудо заменило ей все, о чем мечтала в жизни.

Павел чувствовал себя виноватым, и потому энергичным. Наверно, разболтались, не смирившись с потерей в зарплате.

Стол его завален бумагами. Он смотрит на документы, письма, как на математическую задачу, воображая адресата и стараясь подцепить его в расставляемые сети. И надо в компьютере сокращать текст, чтобы влезал по объему в одну страницу — длинное не читается; тут секретарь Дора с пачкой отксероксованных писем на подпись, он подмахивает, пока рука не отсыхает, как у Некрасова. Главное, нужно провести выставку и показать новый препарат. Не в успехе дело, а не прогореть бы финансово! Это — работа целого предприятия, со всем его сложным механизмом: тонким, на грани психологии «окучиванием», по выражению Пенькова, участников, заказчиков, поставщиков, и арендой, строительством, и опять договорами, сроками, бухгалтерией…

У плеча ждет бухгалтер с финансовым отчетом; давно сидит приглашенный гость; Павел забывает поесть, отчего Дора сурово выговаривает. Особенно сложны эпистолярные отношения с губернаторами: того убили, того арестовали, тот сбежал с деньгами, — приходится искать имена новых избранников, их биографии, чтобы приноровиться.

Ему иногда кажется, что они не дают ничего, а только через трудности непрофессионализма оформляют необходимые бумаги — программы, письма, счета — лишь для поддержания штанов. В эту яму влезают люди, становясь теми, как есть. И стоит только вылезти из нее, там, наверху, начинается истинная жизнь (может быть, такая же иллюзия жизни). Неужели вся история копошится в этих обескровливающих интересах, и это определяет ее развитие? Странная эта отвлеченность копошения, необъяснимо, неосязаемо приносящего скудные доходы.

Фонд стал обычной организацией: даже в таких маленьких ячейках воспроизводится бюрократическая структура с обыденными проблемами помещений, денег, интригами. Соратники видят дело как нечто объективное, обязательное, данное свыше, кормящее из какого-то сакрального бюджета. Сверху думают, страдают в сомнениях, в ответе за все, а снизу — отчужденная рабочая машина.

Как он допустил, что его крылатое дело превращается в рутину?

Самое страшное — ноша ответственности, он один должен решать, куда идти и как выжить. Не с кем посоветоваться, никто сторонний не поможет — для этого нужно влезть в дело так, как он. То есть самому развивать дело. Самому решать, решаться. Да и просто уметь зарабатывать деньги, без которых завалов не разгрести.

Где далекий результат, и каким он будет — Павел уже переставал соображать. Но знал, что результат будет. Откуда эта юношеская целеустремленность в чудесный результат, вопреки требованию истории: молись работай, все предрешено? Утробная необходимость достичь цели? Стремление одолеть предчувствуемый крах всей жизни? И зачем это нужно? Возможно, эта необходимость, коей тяготился, была древней самоорганизацией, лишь для выживания.

В кабинет зашел Печенев, только что прибывший из командировки.

— Это же не работники. Таким платить не за что. Кто не приносит, тот не ест.