Федор Метлицкий – Распад. Роман (страница 9)
— Начинай свою болтологию, — нетерпеливо сказал Пеньков, запанибрата на правах зама.
Павел рассказывал о командировке: в провинции наши дела не идут. Надо очень хорошо думать, как ее завоевать, нужен «мозговой штурм». Предложил всем сотрудникам обдумать все тонкости ее завоевания.
Они молчат, только переглядываются.
Печенев возразил:
— Там большие возможности. Я приобрел много связей.
Павел поморщился.
— Для кого? Для себя?
— Вы что? Всякую кроху несу домой — в Фонд!
Корольков положил на стол какие-то листки. Павел обрадовался.
— Где деньги? — огорошил тот. — Вот, за год мы заработали столько-то.
Оказывается, это тайно составленная им смета. Как обычно у сотрудников, забыл про расходы. По странной аберрации зрения видят только приход, а львиная доля расходов из него как-то не воспринимается.
Павел не скрывал бюджета, хотя открывать его — вообще опасно. В условиях, когда зарплата подсчитывается всем существом и мгновенно прячется в неведомые тайники, словно ее и не выдавали, — обнажение бюджета организации бывает равносильно развалу. Однако здесь интимный, сакральный момент и для руководителя, от которого полностью зависят сотрудники. Оставленный наедине со своей совестью и бюджетом, он может проявить благородство или своекорыстие, отдать все на благо организации и сотрудников, или оставить им крохи. Как удерживать бюджет, скрывая его, чтобы не разбежались.
Денежные расчеты — самое больное и взрывоопасное чувствилище, и каждый считает, что обделен. Никому не угодишь, и станешь врагом всем.
— Ваша самодельная смета не верна. Есть прозрачные отчеты, бухгалтер, ревизионная комиссия.
Они видят за руководителем нечто большее, мешок за спиной, откуда черпает деньги, сколько надо. А их, ведь, несколько человек, за ними — никого, кроме руководителя и его «интеллектуальной собственности». Жена тоже хочет «нормальной» зарплаты, хотя знает, что денег мало. Павла всегда поражает, когда она в ответ говорит: «Заработай!». У него в душе пожар злобы. Его максимум определялся расчетом всего бюджета хотя бы на полгода, необходимостью платить сотрудникам не вызывая обиды ближних (вообще-то желательно платить примерно одинаково — для спокойствия в ревнивом коллективе, для стимула же надо доплачивать каждому тайно, в конверте, чтобы не возбуждать алчущий коллектив). Да, я скуп, рассуждал Павел, когда нет ни шиша. Но тем, кто возмещает зарплату доходом или, пусть косвенно, облегчает его ношу, он щедр как нищий, даже порой безудержно, готов отдать свою зарплату. В результате зарабатывал ненамного больше, чем они, стыдясь брать то, что ему положено. В этом и его слабость — обводят вокруг пальца, обманывается. Но такие люди, умеющие понимать его и пределы бюджета, сами удерживают его от крайностей. Правда, их мало, возможно, единственная — жена.
— Когда надо спасать организацию, руководитель отдает свою зарплату, — холодно добавляет Печенев.
Павел ловит ртом воздух, не находя слов, — в нем поднимается бешенство. Значит, чтобы повысить им зарплату, начальник должен отдавать свою! Не лишен романтизма — только в выгодную для себя сторону. Это было такое же бешенство, как во время их «хождения в народ», когда в «глубинке», расстался с ним после скандала. Узнал, что тот покусился на кривоватую дочь хозяйки, у которой они жили. - Вон отсюда! — кричала хозяйка. — Немедленно убирайтесь! На улицу они вышли с вещами. В Павле кипела злость (вот оно — подлинное!), а тот, с красным лицом, молчал.
Дора сурово поджимает губы. Как всегда, обманчиво спокойна и энергична, и может шокировать прямотой, если сейчас выскажется. Юнец внутри Павла заранее пугается ее беспощадности.
Домохозяйка, востроносая, с ласково-певучим вкрадчивым голосом, неожиданно сорвалась в визг:
— Денег не хватает на лекарства! У меня отец болен.
Взывает, словно к неиссякаемому источнику, немилосердному, но могущему уступить. Она одевается бедно, готовая притвориться нищенкой, чтобы не замечали, не трогали. Живет с дочерью (пьющий муж бросил их) в блочном «рабочем» доме, закрывшись на своем втором этаже от страха ограбления железными дверями-решетками на лестничной клетке, решетками на всех окнах. Только там, внутри своего рая, счастлива по-настоящему.
— Возвращаю больничные! — гордо сказала Ундина. — Я болела, не работала. Может быть, что-то сэкономите.
— Не наше дело, что в Фонде мало денег!
Павел обмяк. Может быть, люди все понимают, но не могут смириться с нищетой?
Пеньков осторожно сказал:
— А что ты хочешь? Жить-то надо.
Он всячески показывает, как перерабатывает, больной, держащийся на одних таблетках, а сейчас лекарства стоят бешеные деньги. Это его способ существования в коллективе.
— Ничто так не отрезвляет, как смета, — сказал, как отрубил, Макс. Неизменно действует успокаивающе.
Павел, всегда прятавший детские страхи, чтобы не попадать впросак, осмелел в стрессах работы (почему-то только перед подчиненными), высказывал то, что думал. Может быть, это упреждающая самозащита. И с горечью и злостью стал обнажать их суть, ощущая себя занудой:
— Чтобы зарабатывать, надо быть профессионалом. Что же вы умеете? Профессии не знаете. Компьютера не знаете. Языков не знаете. Читаете мало, писать деловые письма не умеете. Философию, поэзию не понимаете. В искусстве — ноль. Сострадания к ближнему нет. Какая убогая система вас породила? Как платить больше, чем вы стоите? С таким кругозором? Платить больше — это аморально.
Его критика нелепа, нехорошее отклонение от общепринятого представления о забитости народа и вине среды. Тем более, что в них он видел себя, отупевшего неизвестно от чего, — засосавшей ли черной работы, примитивных усилий выживания. Аркадий упрекал: «Ты большевик, для тебя люди — средство».
Видел, они, черти, сдерживают улыбки, хотя таких обвинений им еще никто не бросал.
- Да еще страдаем болезнью
— И
Никак, издеваются?
— Русский человек всегда замечает плохое, — вдруг прозорливо высказалась Дора. — Нет, чтобы вначале увидеть хорошее.
Домохозяйка удивлялась.
— А если нет способностей? Или возможности?
— Пусть неспособные и нищие пропадают, — фыркает Печенев. — Кому они нужны?
Так он видел неспособных, инвалидов и стариков, с тупым эгоизмом, не справляющихся даже со своим телом, бессильных до отвращения.
— А кто испортил наш брэнд? — грозно спросил его Макс. — Ха, где логика?
— Ты что? — вскинулся Печенев на невозмутимого Макса.
— Тот, у кого нет воображения! — продолжал обличать Павел. В знаке Фонда бездна смыслов, как в стихотворении. Изображение библейской легенды о рае, где люди и звери жили вместе. Не то, что в некоторых гербах с попранным извивающимся чертом, пронзенным копьем. Средневековое мышление. Павел посылал его в агентство заказать макет знака. Но знак оказался серым, не светился смыслами.
— Это же графика, — вскипел Печенев. — Не смешивайте жанры! Хотите от графики эмоций? Спрячьте ваши эмоции.
— Я говорю о вашем равнодушии, а не о графике.
— Ерунда все это, — сказал Печенев. — Тепло… Чушь.
Ундина вяло отозвалась:
— Не мечи бисер.
Павел не нашелся, что ответить. Сотрудники почему-то напряжены, словно услышали угрожающую им ахинею.
— А вот выговор — за плохо выполненную работу — убедит?
— За что? — уставился Печенев, с ухмылкой. — За то, что вы сами четко объяснить не можете? Я протестую.
И правда, в приказе не будет четкого обоснования. Павел всегда напарывался на то, чего всю жизнь опасался, и из-за чего скрывал истинного себя. То была правота невежества. Жена сурово осуждала: «Нечего выпендриваться. Они только посмеются, и будут правы».
Теперь Печенев сильно полинял в глазах Павла, и тот в нем уже видел другого. «Зачем его взял? Память молодости, рекомендация Олега… Какое-то наваждение. На меня это находит. Нет, кандидатов мне не надо. Нужны работники без идей».
Павел пожалел, что подарил Печеневу книжку своих стихов, изданных маленьким тиражом. В целях раскрытия себя другим раздавал ее всем. Странная надежда, что люди могут вдруг открыться, стать близкими, как он им. И непонятно их молчание. Мог предположить, что не нравится, нет таланта внушения. Отозвалась только Ундина «Твои стихи о любви — из страха одиночества. Моя дочь наткнулась на какое-то стихотворение, и вдруг заплакала». И пропела: «Себя стесняясь, осторожным стал, убив в себе любовь и скрыв надежду…» А Печенев, получивший книжку в первый день работы, казалось, не обратил на нее внимания. Для трепетного автора равнодушие — незаживающая рана самолюбия.
Завхоз Василий Иванович поддержал Павла:
— Вот, вот. Русскому человеку нужны ежовые рукавицы, как при большевиках. Тогда сможет сделать что-то путное. Даже в космос человека запустить. Теперь с нашей демократией — куда там! Как сказал один социолог» «Мы доказали свою несостоятельность именно в эпоху свобод».
Завхоз Василий Иванович, в дореформенные времена кадровик, опекавший Павла в министерстве, как-то незаметно переместился сюда. У него стойкая неприязнь к либералам, которые разорвали страну на богатых и нищих. «Раньше мы радовались, что строят, больницу, дом… А сейчас строят, и вижу — это не про нас. Какая-то сволочь придумала афоризм: «Ваша жизнь — это ваше дело». Не стало общего дела». А коммунистов разлюбил. Что с ним произошло? «Какой дурак был! Дураком и прожил». Павел был благодарен ему, он выручал его из нелепых положений — еще в министерстве, где он был секретарем партбюро.