Федор Метлицкий – Распад. Роман (страница 10)

- Надо искать смысл всего, что мы делаем, — все еще пылал Павел. — Не тот положенный вам участок работы, который для вас конечный. Только понимание смысла приносит деньги. Я никогда не думал о них. Деньги приходят сами собой.

— Как это — не думать о деньгах? — удивился Печенев.

— Много же заработали! — разочаровано сказал Пеньков.

Народ безмолвствовал. Все слушали, казалось, с тяжелым чувством. Павел пугался этого молчания людей по ту сторону него. Ведь, все они, даже не понимая, внутри должны чувствовать то же, что и он. Но не очень хотят нестабильности, что несет он.

Наверно, казался им брюзгой из-за того, что нес в себе ответственность за общее дело. Тонул в безрадостном напряжении тех энергий, что сам сотворил. Нельзя быть целиком погруженным в дело! Иначе разлюбишь людей. Заставлять работать — значит отнимать свободу.

Но все приходится взваливать на себя. Ведь это эксплуатация труда работодателя, жизнь за его счет. В наше время нужно защищать руководителей от эксплуатации работниками. Снова оказался в той же атмосфере, что и в министерстве. Только не на положении гордого свободолюбца, а душителя свободы. Это уже не был он прежний, стал расчетлив и рационален.

Странно, это не былое угнетающее исполнительство в министерстве, где порывы режут на куски, это результат его свободного выбора. Но отчего так же тягостно — пробиваться сквозь фантомный лес занятых собой личностей, непосильных аренд и налогов, отказов в помощи? Почему мы всегда попадаем в поле навязанных нам обязанностей, которые сушат душу? На смену пришло угнетение его как свободного частника.

Наверно, по нему — гуманитарная среда, более интеллектуальная и отзывчивая. Счастливы актеры, поэты, они любят тех, на кого работают — зрителей и читателей, а те — их. Там встречаются мимолетно, на духовных высотах, никто никому не должен, еще бы не любить друг друга. Но почему более тесное и длительное соприкосновение с живыми людьми, даже в той труппе актеров, сразу усложняет задачу: встают монстры трудностей?

Счастливы творцы-одиночки, которые сами в себе носят коллектив! Подчиняющийся во всем — мозг пытается проникнуть в мерцающую истину, чувство возносит туда же, перо или компьютер преодолевает сопротивление сознания и угасание чувства. И в этой слаженной работе преодоления нет того, что озлобляет душу.

А ему, ведь, тоже хочется быть свободным художником. Всегда знал, что жил не в той среде, в которой хотел.

Бухгалтер пытался помочь.

— Это временно, я знаю. Могу пока без зарплаты.

Его слова вызвали раздражение. Что это? Ведь открыт всем, всех любит. «А ты, Ваня, поверь в себя, — фыркала секретарь Дора. — Ты же добрый, в тебе нет зла. Это привлекает. Только от твоего добра никому ни жарко, ни холодно».

— Бюджет не резиновый, — осторожно сказал бухгалтер. — Я как экономист говорю.

Заступничество бухгалтера только разозлило всех. Его не уважали. Мнения его никому не нужны. Из-за фатальной неточности в изложении знаний и фактов ему нет веры. Чтобы выразить невыразимое, ему приходится помогать руками. Он всячески угождал шефу лично и каждому в отдельности, искренно, из уважения и понимания, и очень робко заговаривал о повышении зарплаты. Хроническое нищенское существование в детстве, студенчестве, в институте осталось в нем неизгладимым отпечатком. Предложи ему быть царем, так он схватит сто рублей и убежит.

Дора его третирует. Вдруг набросилась на бухгалтера.

— Если пьете кофе, то не надо мусорить. И кладите банку с кофе на место, в шкаф для посуды. Дверцы, дверцы закрывайте!

Тот послушно выполняет ее команды, он выше обид.

Павлу кажется, что бухгалтер выражает бесцельную суть его команды. Он стыдится неспособности к работе, вникать во что-либо, переживает в себе несчастья тонко и сложно, и — не знает, как выйти из ямы. Не замечает обид, между прочим, как и Павел. Только по сравнению с ним — святой: Павел потом спохватывается и, вдумавшись, начинает люто ненавидеть обидчика. Бух — чеховский персонаж. Трагическая фигура. «Да, трагическая, — усмехалась Дора. — Из-за непроходимой лени и упрямства. Не живет, а лежит, как Обломов». «Да, я как Обломов, — вскидывался бухгалтер. — Так я восстаю против, как бы… грубости жизни».

Наедине с Дорой Павел предупреждал: «Не надо так с нашим старым другом». Она удивлялась дружбе Павла с ним. На его возражения смеялась истерически: «Ха-ха-ха! Скучных нет… Ну и младенец же ты! Будь осторожен — у него психология предателя».

Сидя за компьютером, Павел оглядывается — никого, кроме Доры, все ушли на обед. Он растерян, как давно, во время «хождения в народ», когда его временно оформили учителем черчения, физкультуры и литературы в сельской. школе. Это был пятый класс — сорок детей, переломный возраст. На его уроках они беспрерывно орали, дрались, хлопали партами и стреляли из трубок комочками жеваной бумаги, их ор отрезал только звонок на перемену. Короче, отыгрались на нем на всю оставшуюся жизнь. Еще тогда он понял, что не может руководить.

Дора разворачивает домашнюю пищу, требует, чтобы и Павел поел. Вдруг — у него, наверно, вымученно веселый вид — она жестко сказала:

— Не надо им уступать. Сказал — и все. И остерегайся новых сотрудников.

Павел молчал, но ее слова немного укрепили его.

Возможно ли разбудить этих людей? Разве что после приема эликсира. Здесь они попали в тень навязанных обязанностей, и в этой тени повернуты друг к другу отнюдь не солнечной стороной. На работе по трудовому договору иного не может быть. Общая цель для одних близко и интересно, для других — как скучное стояние в пробке на развилке. Это зависит от степени дистанции между трудом и смыслом.

Он чувствовал себя загнанным обстоятельствами в неприятное состояние нелюбви и злости. Неужели стал считать людей неучами с предрассудками? И народ не дорос, как утверждает Аркадий вместе с его оппозицией? Павел боялся этой мысли и успокаивал себя: народ прекрасен, в нем кладезь исторической мудрости, он создатель языка. Это святое — народ-богоносец. С ним у него не было проблем, тем более, народ не мог дать сдачи. А вот с живым населением, людьми, — сложнее.

Возможно ли быть совместимым с людьми? Людям не хочется напряжений. Невыносимая легкость бытия. Нет смысла искать, составлять свою библиотеку, систему в своем любимом деле и мыслях. Им это невдомек. Нет того, чтобы ночью возбудиться от внезапно нахлынувших догадок — выхода из затруднений.

Вошла Ундина, слегка виляющая, переборовшая себя.

— Дай зажигалку. Это новые мутят.

— Но наши «старики» поддерживают меня.

— Ты мягкий и доверчивый. Вот на тебе и воду возят. Хочу извиниться.

Павел сразу пожалел ее (перед красивыми женщинами он беспомощен), хотел сказать, что если будет эффективность, премию возместит. Но вспомнил, что у нее муж хорошо зарабатывает, и сама она прирабатывает психологом.

Они понимают друг друга, вернее, чувствуют родственность. Часто разговаривают, пряча во взглядах прежнее влечение. Обычно она насмешлива: в жизни ничего не случится, впереди один конец. Ее профессия психолога, холодно анализирующего психику, убеждала в неизменности человеческой натуры, в своей правоте. Дочь свою не старалась воспитывать, авось, что-нибудь да выйдет. Но никогда не говорила о муже, прозаическом бизнесмене, что-то ее останавливало. Наверно, она все еще была влюблена в Павла, неужели и сейчас он кажется кем-то необычным, исключением из ее представлений?

— Все будет о'кей, — соблазняет взглядом Ундина. — Кстати, прошу отгул на пятницу, по женской болезни.

У нее всегда по пятницам то головная боль, то женская болезнь. Удобный способ прибавить к выходным третий день.

- В пятницу зарплата, — говорит Павел мимоходом.

Она замялась. Чтобы повысить дисциплину, он накидывает на сотрудников как бы не зависящие от него «крючки», от которых им трудно увильнуть.

В конце дня Павел остался в кабинете с бухгалтером. Ему хотелось выплакаться. Открыл холодильник.

— А не снять ли нам стресс?

— Ты делаешь мне честь, — радостно откликнулся бух. — У тебя есть с кем пить, а ты со мной. Буду рад поговорить, посоветовать.

У Павла ни с кем нет такой легкости отношений, как с бухгалтером. С ним исчезает напряжение. Говорил, что хотел, и тот удивлялся его уму.

У того все больше проявляется какая-то генетическая поломка: трудно пробиться сквозь лень тела, не увлекаемого полетом, притушенного судьбой ли, богом. Может быть, природа не дала ему способностей, чтобы пробиваться? Или тут дело в состоянии телесном? Нам кажется кто-то ретроградом, равнодушным эгоистом, а человек не может, или просто устал. Не там ли основные мотивы нашего нежелания совершенствоваться, идти вперед? Это бывает и в Павле — то орлом летает, то не может пробиться туда, где совсем недавно летал.

Они говорили о взаимоотношениях в коллективе, Павел убеждал себя и его, что не мог поступить иначе, и как трудно удержаться в смете расходов. О странных осуществлениях задумок, как будто кто-то помогает ему. И какую встретил женщину с малахитовыми глазами.

Тот поддакивал, не обратив внимания на признание, приводил дополнительные доводы в пользу шефа, о которых тот не подозревал. И им было хорошо. Может быть, это лишь иллюзия полной взаимной открытости и доверия. Но Павел чувствовал в главбухе что-то родственное. Тоже настоящий «совок», изуродованный временем. Как и он, с людьми, особенно с теми, перед кем чувствует себя обязанным, делается фальшивым. В молодости он переживал от этого гораздо сильнее.