Федор Метлицкий – Последнее нашествие (страница 1)
Федор Метлицкий
Последнее нашествие
Политическая фантастика
Пролог. Середина XXI века
...С дурной головой встал, не зная, какое сегодня «тысячелетье на дворе», машинально сделал зарядку, выпил кофе, оделся и вышел на работу.
Было еще темно. Электричество было отключено. С чего бы — блэкаут?
Шел по странно безлюдной, еще недавно радостной улице, только изредка прошмыгивали одиночные автомобили. Обычно оживленные супермаркеты не выглядели по-домашнему – пустыми и какими-то чужими. Что-то изменилось, стало холодно и трезво. Почему-то пришло в голову: «Что наша жизнь? — Игра… Кто прав, кто счастлив здесь, друзья? — Сегодня ты, а завтра я».
В чем дело?
Город выглядел чужим, словно я за границей брел по удивительным незнакомым улицам. По небу прострекотал вертолет, черный, с не нашими опознавательными знаками. Никак, вражеский! И тут же опомнился — я же дома, где все мне родное! Тогда откуда этот не наш вертолет? Ощутил себя иностранцем в своем городе, где все незнакомо.
Что это? Нашествие инопланетян?
Я вдруг испугался: весь этот мир на улице может исчезнуть! Вся страна, которую Гитлер намеревался превратить в очищенные от «недочеловеков» земли — латифундии истинных арийцев, граждан нового Рейха. Откуда у меня эти мысли? Ведь ничего этого нет!
Исчезнет привычный дух улиц, — продолжала течь мысль, — по которым спешат граждане по своим устоявшимся за многие годы делам, и не спеша гуляющие на улицах и в парках беззаботные зеваки, уверенные, что мир в их руках.
Исчезнет вон тот полицейский, ворочающий в уме тяжелыми мыслями о возможном заработке при задержании трепещущего водителя; исчезнет тот особый дух, который возникает, когда едешь по домашней провинции. Правда, останутся маркеты, которые давно превратились в европейские, хотя девочки продавщицы все равно превращают их в домашние.
Останется ли город - поражающие провинциала стройные ансамбли городского пространства, уже давно построенные как витрина для иностранных туристов, с сакральным центром, европейскими улицами с прямыми пешеходными дорогами со скользкой плиткой и линиями бордюров (за большие деньги, сосредоточенные в главном городе). Главного архитектора, наверно из провинции, навсегда поразили стройные колонны и арены времен Древнего мира, и он воплотил их в парадном городе. Но исчезла душа старого города, оставшаяся душой народа в литературе классиков…
И не оставляла мысль: моя семья незадолго уехала в Крым на отдых! Как они там?..
____
А ведь мир давно восстановился: к середине XXI века произошли потрясающие изменения - бывшие враждебные страны Запада возобновили торговые связи с нами.
Схлынула волна взбесившейся пропаганды в западных СМИ, поднявшейся до критического пика и опускавшей престиж нашей страны ниже плинтуса. И напряжение, когда все ожидали третьей мировой войны. Произошла смена власти европейских безумцев, почему-то уверившихся, что можно легко «нанести поражение» восточной тирании на поле боя. Уставшие от целой эпохи нагнетания кризиса избиратели каждой страны избрали новые альтернативные власти.
На Западе и на Востоке наступило полное расслабление – были сняты санкции со всех восточных стран, для запертой торговли открылись свободные проходы через проливы.
В нашей стране наступил окончательный мир, возродивший, казалось, силы уставших народов. Стало так безопасно, что почти все диссиденты, несогласные и просто релоканты вернулись на родину.
Привычно шумел огромный город. Супермаркеты и магазины по-домашнему открывали все двери, зазывающие широкие окна витрин, полные образцов товаров, на огромных рекламных щитах игриво улыбались изящно изогнутые недоступные дамы в бриллиантах. Откуда-то доносилась музыка, разнося звуки по всему пространству...
Когда входил в офис, возвращались неразрешимые проблемы: будут ли деньги на зарплату сотрудников в следующем месяце, и для семьи. Вспоминал обиду жены на зарплату нищеброда, и внутри сосала тягучая забота о семье.
Встречала молоденькая секретарша, радостно глядя на меня распахнутыми малахитовыми глазами. Похожа на юную гимнастку, в коротенькой юбочке, обнажающей удивительные точеные длинные ножки. Она знала свою силу.
Я чувствовал себя стариком, который уже перестает приглаживать волосы (с сединой), предчувствуя появление хорошенькой девушки, – мысль о себе, старике отводит от этого намерения, и остается желание выглядеть достойно возрасту...
____
В конференц-зале уже сидели члены Совета нашего общественного движения "Спасение". Они тоже выглядели как-то непривычно.
Вернувшиеся из-за границы писатель Павел Знаменский, свободный предприниматель Игорь Туркин и политолог-экономист Нелюбин, мои друзья. И диссидент Волховинский в мятом замшевом пиджаке, вернувшийся на родину после потепления обстановки и прислонившийся к нам (живших в Лондоне эмигрантов по привычке зовут «диссидентами»).
Вошел громогласный коммунист Холмогоров, неутомимый разработчик утопических проектов (сколько я его знал, он всегда предлагал проекты, горел ими, но они почему-то не шли).
Выплыл откуда-то из гнетущей атмосферы кризиса участник Движения — благородный демократ Илья Богородский с медальным лицом, лишенный юмора от переживаний за родину, со своими сторонниками.
Заглянул по привычке известный телеведущий Дмитрий Данг, маленький, с поднятым подбородком, в наглухо застегнутом розовом френче, похожий на дуче. Он озадачил:
- Ни у кого нет впечатления, что на Земле появились инопланетяне?
Да, что-то необычно тревожное есть. Но никто ничего не знал. Может быть, действительно инопланетяне?
Трибуна нашего общественного движения предоставлялась кому не лень. Это был прорыв: стало возможным спорить откровенно о преодолении кризиса в стране, последнего со времен крушения Советского Союза.
Диссидент Волховинский, как старший, говорил доброжелательно, раздвинув улыбку на широком апоплексически красном лице. Когда-то его бизнес «закрыли» в лихие времена, он отсидел несколько лет в тюрьме, и бежал без оглядки за границу, проклиная Систему.
— Византия из нас выйдет еще нескоро - она вылепила наше мировосприятие. Была весьма похожа на нашу эпоху бюрократии. Евстафий Ромей во II веке писал: античность была неотделима от достоинства свободно рожденного гражданина, а среди ромеев выпороть можно любого. Крестьяне бунтуют, пока у них что-то есть, но потеряв все, смиряются со своей судьбой. Византия пала из-за тоталитаризма. А Россия обрела свою в ней идентичность. Ее общежитие держится на предании. Вместо порядка — привычка повиноваться. Вместо знания — любознательность. Юридическое знание — лишь в требовании своих прав. Не могут понять, что богатство заключается в способности к терпеливой работе. А страх соперничества с Западом? Страх поколений остался еще со времен разорения Ордой.
— С чего ты взял? — трубно закричал коммунист Холмогоров. — А «Слово о полку…? А наш славянский дух, о который, как об утес, разбились все шедшие к нам «с мечом»? Разве этот дух вылеплен не нами самими? А жизнь при тоталитаризме, наряду с насилием над народом, была такой же полнокровной, как и при других системах, и ее невозможно вычеркнуть.
- Да, у нашего народа есть потрясающая способность — подниматься после падения!
- Если не считать тех несчастных, кто сгинул в концлагерях, - сказал Волховинский. – О которых общая масса не подозревала.
Экономист и политолог Нелюбин, в своем черном кителе демона, самодовольно медлительным тоном пробасил:
— Если бы в пломбированном вагоне перевезли бы не Ленина, а трех американских капиталистов — как бы расцвела наша страна!
Благородный неулыбчивый Илья Богородский скороговоркой сказал:
— От нашего византийства можно освободиться, только изменив Систему, кстати, мирно. Мы создали ячейки по всем регионам.
— Га! — ощерил зубы телеведущий Данг, и поправил пуговицу наглухо застегнутого розового френча. — Куда вам, шутам гороховым, против государственного ресурса!
Он мстил «этим либерастам» за то, что те беспрестанно хватали его за икры, обвиняя в лжепатриотизме, и покупке дворца за границей.
Холмогоров с вдохновенной обидой кричал:
— Хаете прошлое, забывая, что жили в полете, создавали новую эпоху, пускай и утопию. Коммунизм — это тысячелетняя мечта человечества, и ее не опоганить никому!
Это было так, недаром и к середине двадцать первого века компартия существует.
Нелюбин едко усмехнулся.
— Вы превратили мечту в бесплодность алхимической пробирки, зачинающей «нового человека».
От мизантропа Нелюбина исходило нечто, отчего у окружающих вспыхивали непривычные озарения о себе и жизни.
— Человеческая особь — существо, знающее, что оно смертно, но чувствующее себя бессмертным. Эта трагическая коллизия определяет историю человечества. Утрата светлого будущего воспринимается болезненно. Смутные сокровенные чаяния связывает с мифическим будущим. Это за них жертвуют жизнями во время войны.
— Откуда ты это вычитал? — взревел Холмогоров. — Из старых истин?
— В разных эпохах бродят одни и те же истины, — возвестил Нелюбин и невозмутимо продолжал: — А мавзолеи — это нечто сакральное, построенное на сокровенном желании бессмертия. Мавзолей неприемлем с точки зрения материализма, но входившие в него проникались ленинизмом больше, чем прочитали бы все его тома. Вождь живее всех живых. Иррациональная изнанка нашего воинствующего материализма. Отрицая бессмертную душу, настаивают на сохранении праха. Памятники — напоминание, кого воскресить в первую очередь. Не этот ли секрет скрывается за уставами всех тайных обществ?