Федор Метлицкий – Последнее нашествие (страница 3)
Так примерно писали наши авторы в газете и сайте. Но все равно, несмотря на разнобой в их взглядах, наши противники хищно унюхивали в газете неявную поддержку левых радикалов. У меня все время возникали нехорошие мысли насчет нашего будущего.
Я в своих эссе, ради смягчения позиции газеты, в своей передовице возражал колумнистам: людям свойственно все человеческое, человек со своими слабостями — это привычка. Привыкает к своему образу жизни, к семье, окружению. Иначе не было бы семьи, друзей, любви, наконец. Прилипчивость к другим людям, к месту, к работе, — становится любовью или страданием.
А может быть, это вообще в природе человека — освобождение путем ухода в привычное общение тесно кучкующихся людей, преобразующееся в близость и любовь, и все дело — в расширении этой тесной кучки до вселенских пределов…
А за этим кругом — привычка к повседневно жужжащим в ухо идеям, «казенной» доброте государства.
Либералы думают, что можно сразу, как созреет плод, захватить власть и поменять старую систему, где власть исходит от Бога. Не умеют думать исторически, словно богоданную Московию можно сразу заменить на европейскую демократию. Это пытался сделать еще Петр Первый, законами кнута. И что вышло?
И при этом у меня не было желания полностью открывать свои мысли, которые пестрое общество не примет. Не из-за радикальности моих взглядов, а просто не поймут, и будут вертеть пальцем у виска.
____
Наша фирма, и само движение «Спасение», оказались живы благодаря приходящим откуда-то из нуждающихся глубин заказам на наши услуги. Стало необходимым каким-то предпринимателям, хотя мы с годами стали считать наш труд невостребованным. Но мы, видимо, были нужны, потому что к нам все больше и больше обращались обиженные невниманием покупателей одиночные предприятия-заказчики с экологически чистой продукцией. Наверно, потому что мы старались выпятить фермерскую чистоту и безопасность предлагаемой заказчиками продукции, что хорошо для ее рекламы и продвижения. При этом неявно подлизывались к заказчику путем афористической передачи суровой прекрасной правды о показателях качества и безопасности его товара.
Наши конкуренты, лишенные какой-либо морали, издевательски хмыкая над нашей наивностью, легко отбирали нашу поляну. Безнаказанность конкурентов дошла до того, что они сделали передачу на первом канале телевидения, где показали нашу конкурсную медаль, бесстрашную птичку на нежной ладони, — на банке навоза, как, якобы, экологически чистые удобрения. Мы отбивались через суд, мол, на дерьмо никаких наград не давали. Они проиграли процесс из-за очевидного вранья, но спешно ликвидировали, видимо, фейкового «ответчика», наверно, снюхавшись с районным судом, и таким образом избежали позора, судебной пошлины и штрафа. Но меня же стали считать плохим руководителем, тряпкой, интеллигентом, не могущим повысить голос или поступить жестко и решительно.
Все же мы были горды тем, что незаметно создали целую систему продвижения чистой и безопасной продукции. И, погруженные по уши в работу, в этой части мнили себя в центре вселенной, как гордые чиновники из Министерства. Я видел возвышенную цель моей работы. Видят ли ее другие? Или крутят кратковременный бизнес, чтобы хапнуть и убежать? Я был уверен, что все хотят работать иначе, чем просто крутиться в дерьме. Уверен, все люди — мечтающие.
Наверно, я был похож на критикуемого нами Ленина, способного с улыбкой уничтожить целые народы с их религиозными деятелями и храмами во имя идеи, и в то же время посылать заболевшему соратнику молоко и сметану. То есть, мог отринуть злость на бездельников-сотрудников, отнестись к ним как опекаемым детям.
Я не посвящал жену в мои горести — пусть хоть она и ребенок будут избавлены от забот.
2
Я познакомился с будущей женой случайно, сидя в кабинете, когда она пришла брать интервью. Прилепилась ко мне, я и не помнил, как и когда, — был целиком в работе.
Человек — блуждающее существо, случайно прибивается к каким-то жаждущим существам другого пола. Она была юной красавицей, похожей на мою секретаршу Свету, и я не заметил, как женился.
И после женитьбы я был постоянно занят, иногда встречались, только когда она после работы изредка заходила ко мне в кабинет, и в постели.
— Ты меня любишь, когда спишь со мной, — жаловалась она. Я отшучивался:
— Значит, когда основное время провожу вне тебя, не люблю?
— Да, не любишь. Потому и не спешишь домой.
Женщину терзает не плохой муж, а томительность жизни, не дающей, что хочется.
— Вообще редкие встречи играют огромную роль, — шутил я. — Мы не привыкаем, и потому стремимся друг к другу.
Она замкнулась. И мы долго не разговаривали. Через неделю она оттаивала, начинала загадочно заглядывать мне в глаза, ловя мой надменный взгляд.
Я был суров, пытаясь побороть желание обнять ее. Но как бы намагничивался своей суровостью, через которую не мог перешагнуть. И отодвигалось в неопределенность усиливающееся желание. Наконец, не выдерживал и молча хватал ее в охапку.
Она казалась бесчувственной. Мне хотелось перевоплотиться в женщину, узнать, что она чувствует И не мог вообразить ничего, кроме того желания, что испытываю сам.
____
Жизнь стала прочной, когда появилась дочка, Юлечка. Я не мог насытиться, следя, как она медвежонком ползала по постели, поднимая голову с изумленными глазками. И хватала ручонками за нос нашего пуделька Норушу. Там светилась совсем другая, изначальная жизнь, как в миг рождения вселенной.
Как и в глазках увертывающейся серенькой Норуши, которую мы называли всякими именами: Нюся, Квакуша, Пушкин (из-за бакенбардов). Дочка еще недостаточно обладала речью, а та вообще не обладала второй сигнальной системой, и не зря. Невозможно быть фальшивым, солгать, не имея языка. Язык изобретен человеком для прикладных целей выкручивания и увиливания, чтобы выживать.
И отдыхала душа моя с ней, уже подросшей. На даче соорудил Юлечке гамак. Она, качаясь, кричала:
— Па-паа! Вон тот цветочек желтый, дай… И тот… Все принеси!
А там весь сад в цветах.
— И ту… синеглазку!
— Незабудку?
— Да, незабудку. И одуван принеси, воон там…
____
Жена говорит:
— Ты обмусоливаешь словами любую проблему. Причем тут идеология, философия? Нужна практическая взаимопомощь в любви — старая истина, пересказываемая словами миллион раз.
— Не думать?
— Да, не думать! Я хочу жить с близким человеком, а ты воздвигаешь стену из слов, холодную стену. Что это такое? Некая бездна эгоизма встает стеной.
— Даже так?
Я смеялся. Кажется, мы интеллектуально не соприкасались. Хотя, может быть, своим инстинктом она понимала жизнь больше, чем я. Ее захватывало сиюминутное, «жареные» факты споров в интернете (телевизор она не смотрела). Я же уходил в холодную глубину медленного течения мира, сквозь толщу которой смутно просвечивали небывало чудные лучи вечного света. Хотя сиюминутное, которое непосредственно и больно толкало мне в бок, могло из философа превратить меня в зверя.
____
Она жила для дочки и меня, моего тела: стирала (правда в хорошей стиральной машине, тыкая пальчиками кнопки), меняла белье, чтобы не занашивал, гладила рубашки, покупала мне одежду по своему вкусу, готовила поесть (тоже по своему вкусу, так как я не замечал еды), специальные овощные котлетки от запоров, мазала мазью петехии красные точки на руках, и была готова даже нянчить меня.
Но вовсе не понимала меня. Больше всего боялась, что я заболею, или попаду в тюрьму, или (дождешься!) застрелят.
А вот государство, негодовал я, то есть куча иерархически выстроенных чиновников и их челяди, всю жизнь высасывавшие мои соки, даже, в своем равнодушии, не догадываясь об этом, — вообще никак не отнесутся, ничего личного, только закон!
А есть часть населения, которая не думает ни о каких смыслах, как животные, в их повседневных действиях это не нужно для существования.
Впрочем, мир всегда равнодушен к тебе. Каким ты будешь, как видишь мир, открытым или озлобленным, — зависит от круга близких, любящих или сдающих тебя в богадельню.
3
Я пришел в курирующий Департамент министерства с просьбой о поддержке.
Начальник, старый приятель по совместной борьбе в переходные времена, Пешков сидел в своем большом кабинете со стенами из лакированного дерева, из-за жары сняв пиджак, в галстуке и с закатанными рукавами рубашки, обнажавшими могучие волосатые руки. Перед ним его заместитель с мушкетерскими усиками, в застегнутом пиджаке и с галстуком.
— Садись, — милостиво пригласил он, вспомнив, какие были свободные, хорошие дни совместных встреч. И демократично пересел ко мне за гостевой стол. Я держал руки на лакированном столе, не зная, куда их деть.
Когда-то мы дружили, он даже был советчиком, кому я раскрывался до конца.
В шкафу в углу из приоткрытой дверцы выпирал погон висящей генеральской формы. Я улыбнулся: узнаю Пешку! Никто не знал, каким образом, в недавние смутные времена, он получил звание генерала.
На столе лежала многостраничная газета нашего независимого издания. Раскрыта страница со статьей Паши Знаменского. Пешков ядовито улыбнулся.
— Объясни мне, непонятливому: почему вы всегда становитесь поперек пути? Ведь, все ясно, мы наметили программу согласно просчитанным прогнозам развития.