Федор Лопатин – Рейс в одну сторону 2 (страница 4)

– Да что ж такое-то? – спросила она себя тихо, и боязливо оглянулась: не прислушивается ли кто еще к ее мыслям вслух.

Сейчас ее угнетало одно: нужно было поговорить с Коржиковой о ее беременности. И еще, она была категорически против настойчивого предложения Полозова об аборте, даже если это было и не его решением, а приказом сверху уговорить Маргариту сделать непоправимое.

– Я лучше сама всем вам аборт сделаю, – сказала она, мысленно обращаясь и к Полозову, и к неведомым начальникам, пытавшимся устроить на объекте настоящий ад. Она ярко себе представила, как вспарывает какому-то незнакомцу живот и при этом говорит, что от этой операции будет только польза. В этом незнакомце были и черты Полозова и всех заместителей сразу, потому что нельзя было определить «серого кардинала».

Кондрашкина редко рисовала в своем воображении кровавые картинки, но сегодня не сдержалась.

– Привет, Рит, – сказала Елена, неожиданно подошедшая сзади, когда Маргарита, причесывая волосы перед зеркалом, опустила в тот момент глаза, рассматривая свои старые малиновые тапочки.

Маргарита вздрогнула.

– Ты меня так напугала! – выдохнула она.

– Я? – удивленно подняла аккуратно выщипанные брови Коржикова.

– Ты, ты, – ответила Маргарита и рассмеялась, давая выход накопившимся за день эмоциям. Коржикова подхватила ее смех, но особой активности в нем не чувствовалось. Маргарита заметила какое-то беспокойство Елены, но предпочла дождаться, пока та сама раскроется.

– Как у меня дела, а, Маргош? – спросила Елена грустным голосом.

– Нормально у тебя дела, – ответила Кондрашкина, – а что тебя волнует?

– Даже не знаю, – пожала плечами Елена. – Мне все кажется, что я не имею права быть матерью, и что эта история с беременностью вообще не про меня – я не думала, что это происходит так неожиданно…

– Послушай, хорошая моя, – сказала Маргарита, и взяла в свою горячую руку ее холодную, как замороженная рыба, ладонь, – беременность – это всегда неожиданно, по крайней мере, в большинстве случаев. У тех, кто планирует ребенка, откладывает сроки, накупает кучу детских вещей, называя их «самым необходимым», как правило, детей не бывает. А вот когда всё происходит спонтанно, тогда – это самое оно и есть.

– Ты так думаешь?

– Да, я так думаю! – с уверенностью в голосе ответила Маргарита. – И тебе тоже советую так думать, а, прежде всего, не забивать голову всякой ерундой, что ты не годишься для материнства. Ты знаешь, что это ощущение может прийти и во время беременности, предположим, на середине срока, и даже во время кормления грудью?

– Нет, – замотала головой Елена.

– Ну, да – ты у нас сейчас в таком положении, что все ресурсы твоего организма, в том числе и мозговая активность, направлены на развитие плода.

– Кого? – переспросила Елена.

«Совсем отупела», – подумала Кондрашкина, и изо всех сил постаралась одарить Елену теплой, почти сестринской улыбкой.

– Твоего будущего малыша, конечно же!

– А-а, – протянула Коржикова.

– Вот тебе и а-а, – ответила ей Маргарита, и обе улыбнулись.

Кондрашкина говорила с такой уверенностью, что и сама начала верить в свои слова, а с настойчивым пожеланием Полозова – она, как-нибудь разберется.

Коржикова сидела рядом, опустив голову, и не переставая шмыгать носом.

– Ты простыла, что ли? – спросила Маргарита.

– Не знаю, наверное, – ответила та, не глядя на Кондрашкину.

– Так, делаем вот что. Сейчас я позвоню кое-кому и потом мы с тобой пойдем в одно место, где твое настроение улучшится, а насморк пройдет. Согласна?

Елена пожала плечами: похоже, сейчас ей было всё равно – хорошее у нее настроение или плохое. Маргарита отлично ее понимала, учитывая, что отец будущего ребенка, то есть, тот самый слесарь Сергей, совсем не подходил на роль папаши… И тут она поймала себя на мысли, что сама решает за потенциального отца его дальнейшую судьбу, хотя только что втолковывала Елене, что всё со временем наладится, и что она почувствует себя матерью в ближайшее время. Так почему же и Сергею не почувствовать себя настоящим отцом, когда он узнает эти радостные вести?

Она откинула эти ненужные сейчас мысли и сосредоточилась на другом. Необходимый звонок нужно было делать оттуда, где было бы мало посторонних ушей, а лучше, чтобы никто не присутствовал при разговоре. Телефонов на объекте было мало – за каждым отделом был закреплен свой телефонный номер и отдельный аппарат, висящий на стене: странное правило администрации по расположению аппарата в кабинетах, было распространено на всех объектах. Кто-то однажды сказал, что если телефон стоит на столе, то под выдвижным ящиком, например, можно помесить подслушивающее устройство, не нарушавшее целостности пластмассового корпуса аппарата, и потому незаметное для посторонних глаз. Маргарита помнила, что, кроме ее кабинета и лаборатории, где работала Елена, такой же аппарат был у «много улыбчивого человека» – второго медика на том же уровне, где располагался кабинет Кондрашкиной. Также, телефон был в столовой, и еще – в транспортном отделе, но там она никогда не была, как, впрочем, и в других местах, где вход был строго по спецпропускам. В их женской комнате также был старый аппарат, висевший здесь на всякий случай, но в комнате всегда много народу – и днем и ночью. Помнится, был еще один – в слесарной мастерской, где работал тот самый Королев, который, похоже, остался недоволен прошлым медосмотром.

При этом воспоминании она улыбнулась: ей нравилось, когда новички, сбитые с толку, начинали снимать брюки, и пугливо оглядывались, не смея задавать вопросов. И только Королев робко попытался было узнать все подробности, но Кондрашкина выставила его из кабинета, так и не раскрыв той «страшной тайны», почему нужно было раздеться. Да, похоже, именно, слесарка была единственным местом, куда можно было пойти: слесаря – ребята простые, к тому же, у них постоянно стоит шум из-за работающих станков, хоть их и называли бесшумными, по крайней мере, она постоянно слышала стук, крик, смех и еще какой-то гул, когда иногда проходила мимо слесарки. Да, когда стоит такой шум, телефонного разговора никто не подслушает, вот только, на другом конце провода, при таких децибелах, будет не слышно, о чем она хочет попросить одного из замов.

– Зараза! – сказала вслух Маргарита.

И тут снова вклинилась та самая женщина, имени которой она не знала, да и не хотела знать.

– Плохо тебе, подруга? – спросила та, показывая при насмешливой улыбке ряд плохих зубов.

Маргарита не хотела ей отвечать, но тут слова сами вырвались наружу:

– Мне позвонить надо, а я не могу.

Женщина удивленно на нее посмотрела:

– Так вот же – звони! – показала она рукой на висевший, напротив ее кровати, телефон.

– Нет, – замотала головой Маргарита, – мне нужна конфиденциальность.

– Как? – спросила женщина, противно сморщив свое желтое, будто пропитое лицо, со следами тяжелых болезней, названия которых было трудно выговорить даже такому опытному медику, как Кондрашкина.

– Чтоб не слышал никто, – ответила Маргарита, вздохнув.

– А-а, – ответила та. – Есть здесь одно место.

«Я так и знала, – подумала Маргарита, – у таких назойливых всегда есть, что предложить, в обмен на что-нибудь, нужное им в данную минуту».

Маргарита посмотрела на нее усталым взглядом, но та, спокойно ее «пересмотрев», вновь сказала:

– Да ты не бойся – не нужно мне от тебя ничего.

– Мысли мои читаешь? – спросила Маргарита, еле сдерживаясь, чтобы не послать ее куда подальше.

– Мне и читать ничего не надо – по тебе и так видно, что ты не хочешь связываться с такими, как я.

«Ох, ты, – подумала Маргарита, – вот это поворот!

– Это, с какими же, как ты? – спросила Кондрашкина, не имея ни малейшего желания ввязываться в долгие разговоры, которые тянут за собой ненужную информацию о посторонних людях, вроде тяжелой биографии или тому подобном, а следом идут разговоры об их проблемах, которые нужно срочно решить.

– Да, как тебе сказать, – ответила женщина, – я же с мужиками работаю – в машинном отделении. А там, кроме меня, никто работать не соглашался – одна я, дура, пошла против своих желаний…

Маргарита внимательно на нее посмотрела.

– А что не так с машинным отделением?

Женщина подняла на нее тяжелый взгляд:

– Не в курсе, значит, – кивнула она. – Ну тогда, в двух словах, история звучит так. В последнее время там умирают люди. «Пачками». Только вам, здесь – наверху, об этом никто не скажет, потому что нет никаких доказательств… – тут женщина прервалась и пугливо посмотрела на тех, кто стоял возле туалета и глядел в их, с Маргаритой, сторону. Кондрашкина проследив за ее взглядом, увидела четырех здоровенных, как лошади, бабищ (другого слова она не смогла подобрать), не замечаемых ею прежде, и, отвернулась.

– Доказательств чего? – спросила Маргарита, желая теперь дослушать историю до конца.

– Здесь я не могу с тобой разговаривать, – ответила та и еле-еле показала глазами в сторону пугающей «четверки».

– Кто они? – спросила Маргарита, стараясь поймать взгляд женщины, уставившейся в старое синее верблюжье одеяло, аккуратно лежавшее на кровати Кондрашкиной.

– О, подруга, тебе лучше не знать, – тихо ответила она. – Ладно, потом поговорим.

Она повернулась, чтобы уйти к себе, и в этот момент незаметно бросила через плечо несколько нужных Маргарите слов: