Федор Фокеев – Психологический трактат, или Динамическая тенденция сознания и принцип альтернативности (страница 2)

В этой связи большое значение приобретает вопрос об аргументах и доказательствах. В области философии, как и в других исследованиях, доказывать что-либо можно или умозрительно, или эмпирически. В первом случае необходимо показать, что логический вывод исходит из достоверных посылок и является безупречным с точки зрения соответствия законам правильного мышления. Во втором случае необходимо указать на соответствие утверждения фактам.

Иногда говорят, что философии, в отличие от естественных наук или математики, свойственны доказательства иного рода. К числу их относят, например, органическое единство частей умозрительной доктрины, универсальность ее принципов, энциклопедическое разнообразие выводов, эмоциональное воздействие на читателя, апелляция к авторитету науки, религии или философской традиции. Но все подобные аргументы можно назвать доказательством только условно и столь же метафорически, как иногда говорят о доказательствах в искусстве. Такие доводы замечательны тем, что при желании можно их принимать, но допустимо столь же произвольно отвергнуть. В конечном счете, только законы правильного логического мышления и достоверно установленные эмпирические факты представляют собой два относительно надежных и универсальных критерия, соответствие которым признается достаточным основанием для уверенности в том, что некоторое утверждение истинно.

Оба способа доказательства находят применение в области философии. Согласно рационалистической версии, произвольности оценок и выводов можно избежать путем рассуждения в соответствии с законами правильного мышления. В этом отношении философия испытала значительное влияние геометрии, математики, логики. Точное знание, выведенное путем дедукции из достоверных посылок, приверженцы рационалистического подхода противопоставляют случайному и бездоказательному мнению. Но при этом разум, закономерности и принципы правильного мышления философы понимали не одинаково. Исследователи разума открывали в его природе и принимали за основание для теоретических построений совершенно различные способности и структуры: «естественный свет», здравый смысл, интеллектуальную интуицию, априорные формы созерцания и категории мышления, моральный закон, способность созерцания подлинного идеального бытия. Однако все эти гипотезы спорны и плохо согласуются друг с другом.

В итоге, единственным относительно бесспорным свойством рассудка остается способность строить логически правильные умозаключения и выводы, которые истинны при условии, что истинны их посылки. Впрочем, иногда и эта способность оказывается под вопросом, в связи с возможностью различных логических систем и соответствующих правил вывода заключений из посылок. В итоге, рациональность в обычном и общепринятом понимании не подразумевает каких-либо принципов, позволяющих предложить определенное решение философских проблем, а трактовка интеллекта, при которой такие принципы обнаруживаются, сама не является общепринятой. Поскольку рассудок не противоречит множеству совершенно разных онтологических представлений и гипотез, приходится признать, что споры между конфликтующими философскими учениями неразрешимы на чисто рациональной основе.

Согласно другой – эмпиристской – точке зрения, проблемы метафизики могут быть успешно разрешены на основе анализа фактов и наблюдения реально существующего порядка вещей. В этом случае достоверность посылок рассуждения гарантируется независимым от воли и воображения опытом, а философия следует примеру естественных наук, выводы которых выгодно отличаются от метафизических построений своей обоснованностью и практической эффективностью. Однако содержание центрального для этой концепции понятия опыта оказывается очень неопределенным и нуждается в уточнении. В обычном употреблении это понятие включает в себя множество компонентов, которые, при ближайшем и более строгом рассмотрении, элементами опыта не являются. Существенным препятствием для эмпиризма является трудность разграничения теорий и фактов, эмпирических данных и интерпретаций, опыта и концептуальных средств. Теоретические построения не только подводят итог наблюдениям, но и предшествуют им, определяя, что именно следует наблюдать, на что обращать внимание. И если, следуя стремлению к ясности понятий, мы уточним понятие опыта путем исключения из него всего содержания, основанного на теориях или содержащего разного рода интерпретации, то в категорию домыслов и гипотез попадут не только научные и философские абстракции (такие как субстанция, причинная связь и т.п.), но также субъект мышления, эмпирические закономерности и объекты, называемые обычно предметами внешнего мира. И если последовательно придерживаться убеждения, что только опыт составляет единственную реальность, то остается признавать существование исключительно субъективных феноменов, относя к числу достоверно установленных фактов лишь состояния сознания в настоящий момент времени. Этот результат известен как «солипсизм момента», по выражению Б. Рассела. Впрочем, в обычном понимании солипсизм предполагает существование субъекта, а в ходе анализа опыта субъект мышления как раз не обнаруживается. В итоге, последовательный эмпиризм приводит к своеобразной философии мгновенного тождества бытия и мышления.

Но для столь радикальных выводов из посылок эмпиризма, строго говоря, нет достаточных оснований. Поскольку нельзя доказать, но точно также невозможно и опровергнуть реальность того, что остается за пределами индивидуального опыта в данный момент времени (например, опыта других людей, существование внешнего мира и других сознаний, реальность собственного прошлого и будущего опыта), то наиболее оправданным представляется скептическое заключение, согласно которому невозможно адекватно судить о природе реальности исключительно на основании данных опыта, потому что их недостаточно для какого-либо определенного вывода.

В итоге, ни один из предложенных способов рационального обоснования философских убеждений посредством умозрительных логических выводов или эмпирических доказательств не признается общепринятым и достаточным. Вследствие этого концепции метафизики всегда содержат в своей основе более или менее выраженный элемент произвольного догматического убеждения, включая различного рода типичные для данной культуры или эпохи верования, а также неявные допущения и сознательно принятые положения, отражающие индивидуальные склонности их авторов или последователей. Более того, анализируя традиционные проблемы метафизики, философы приходят к выводу, что не только решения, но и формулировки этих проблем предполагают определенные онтологические допущения. Иными словами, мы не только не можем высказать ни одной онтологической идеи, не прибегая к необоснованным и по существу произвольным утверждениям, но также вынуждены использовать неявные допущения при постановке вопросов. Эти допущения обусловлены особенностями нашего языка и культурной традиции, причем они часто присутствуют в скрытом виде, а чтобы их выявить, необходим специальный анализ.

Из всего сказанного можно заключить, что рациональное решение проблем метафизики невозможно, а все известные попытки представить такое решение несостоятельны. В таком случае, наиболее рациональным решением стал бы отказ от философских исследований в традиционном понимании и, как следствие, устранение из сферы наших интересов проблем и гипотез, относящихся к области метафизики. Философия в этом случае могла бы сохраниться только в качестве исторического исследования концепций, а также в форме анализа языка и основных понятий науки.

Однако такая позиция имеет очевидный и хорошо известный недостаток. И. Кант заметил, что люди, отрицающие возможность и ценность всякой метафизики, в действительности разделяют определенные метафизические убеждения, даже если не вполне сознают это. Действительно, авторы, в разные времена и в силу разных причин отрицательно или подозрительно относившиеся к метафизике, тем не менее, фактически всегда принимали за истину ту или иную метафизическую концепцию. Этот парадокс легко можно объяснить тем, что каждый человек вынужден оценивать вещи и обстоятельства, стоить планы и действовать, обычно исходя из некоторого общего представления о мире, заключающего в себе ряд вполне определенных ответов на основные проблемы философии, космологии, теологии. В этом смысле метафизика оказывается неустранимой, и в итоге всегда происходит возврат к более или менее сознательному догматизму.

Противоположный догматизму последовательный скептицизм, несмотря на очевидную обоснованность этой позиции, никогда не был широко распространенной точкой зрения. Авторы, приходившие к подобному теоретическому результату, обыкновенно считали необходимым так или иначе скептицизм ограничить. Как правило, эти ограничения относились к вопросам практической жизни, а также к области морали. Например, Р. Декарт утверждал, что философское сомнение заведомо не должно распространяться на предписания морали и религии. Д. Юм пришел к заключению, что скептическая доктрина неприменима для руководства практической жизнью, требующей более определенных представлений о мире. И. Кант полагал, что склонность человека к метафизическим построениям обусловлена, по существу, ошибочной, однако непреодолимой интеллектуальной иллюзией, с которой так или иначе необходимо считаться в практических целях, что также подразумевает определенные убеждения. Помимо этих примеров из истории философии, столь же характерно то очевидное обстоятельство, что множество людей являются скептиками в отношении любого решения фундаментальных проблем метафизики, и в то же время едва ли кто-нибудь из них не принимает фактически и постоянно на веру каких-либо положений в области онтологии, теологии или аксиологии. Такая непоследовательность обращает на себя внимание и означает, что скептический ответ на философские вопросы в большинстве случаев не является удовлетворительным решением проблемы.