Федор Архангельский – Бьяргнир Пожиратель Гор (страница 8)

– Ты загодя знал, что я тут же решусь, – неожиданно произнёс Лейф, остановившись, сложив руки за спиной, – что начну охоту. Любой ценой. Не только из-за лекарства для Раннвейг. Но и во имя мести.

– Знал, – кивнул скальд.

– Зачем заставил меня дать клятву?

– Хочу всё увидеть… – осёкшись, Хакон горько усмехнулся. – Всё услышать. Сам.

– Для чего тебе это? Дело гиблое. Даже Хар не смог прикончить змея.

– А ты, ярл… Ты сможешь! Закончишь начатое перво-предком! В твоих жилах течёт добрая кровь. Кровь героев. Ты можешь остудить голову, когда надобно. Удержать людей. Направить. Ты построил флот, которым, даю язык на отсечение, гордился бы сам Хемминг! О ладьях Корабельщика толковали даже в моей глуши! – не сдержался скальд, распалившись и поднявшись с сиденья, громко опустив кубок на стол. – Подумай о жене. Или хочешь и дальше скитаться по морям в поисках чудо-трав, зная прекрасно, что они не помогут? Только о том разговорами Хродеборг и полнится! Я знаю!

Корабельщику было нечего ответить. Оставалось лишь внимать, опустив непокорную голову, не склонявшуюся даже перед Каменными Богами.

– Спрашиваешь, для чего мне это? Быть может, ярл, это моё последнее плаванье. Быть может, плеч моих уже не коснутся влажные ветра следующей осени. – с нескрываемой горечью в голосе продолжил старик. – Я хочу быть рядом с тобой, когда поразишь ядозубого гада! Хочу сложить о том свою последнюю сагу, как Рунопевец сложил когда-то «Песнь двух воронов»! Хочу услышать… как хрипит в предсмертных муках то отродье, что сгубило столько народу. Хочу знать, что отмщён твой дед. И люд всего Севера.

После речей Хакона в длинном доме вновь воцарилась тишина, на этот раз нарушаемая лишь треском поленьев в очаге. Красноуст, скрестив руки на груди, ждал, что ответит ему ярл. Прислушивался. Тревожился впервые за вечер.

– Мудрому мужу сон тихий ночью ясную голову дарит наутро, – рассекла молчание ещё одна пословица владыки, – поэтому нам следует выспаться, старый друг. Завтра утром нас будет ждать тинг.

Сердце скальда исполнилось радости. Кожей он вновь почувствовал перемену в настроении ярла. На этот раз на устах Лейфа, вне всяких сомнений, царила столь редкая в последнее время улыбка.

Небо было плотно укутано войлоком тяжёлых снежных облаков. Те, кто уже успел собраться на Холме Тинга, зябко покачивались в шерстяных плащах и звериных шкурах, переминаясь с ноги на ногу, давным-давно пропустив рассвет. Из-за туч восход солнца был неотличим от клубящейся с самого вечера заиндевелой тьмы.

Вершина Холма тихо рокотала, как приливная волна, от шёпота напряжённо беседующих друг с другом людей: молодых парней и стариков; воинов, рыболовов и землепашцев; тех, кто жил в Хродеборге, и тех, кто шёл со дворов и деревень за его пределами. Несмотря на то, что мужей на тинг собралось уже порядочно, народ всё прибывал и прибывал. То тут из-за высокой вересковой травы заспанный путник покажется, то там по каменистой тропе пройдут ещё двое…

Всем хотелось попасть на совет, созванный ярлом-Харовингом. Тинга не было уже очень давно. Кажется, с тех самых пор, как занедужила хродеборгская владычица. И повод нынче был весомый. С воззванием и важной вестью разъехались ярловы хускарлы по дальним землям ещё до того, как огненный шар солнца выбрался из ледяных волн на горизонте.

Никто, впрочем, толком не знал, какой вопрос на самом деле будет решать собрание вольных мужей. Знали только – быть тингу. И того вполне достаточно, чтобы проснуться затемно и отправиться в путь. Терять свой голос на совете, а уж тем более пропускать хоть что-то из судьбоносных для Хродеборга событий не хотелось никому.

– Давно не видел я столько люду на этом Холме, – задумчиво произнёс Торир-воевода, следуя за своим ярлом и бредущим по левую руку от него скальдом, – да и вообще…

– Да и вообще давно мы не созывали тинг. – закончил Лейф и согласно кивнул. – Впрочем, сегодня здесь будет сделан лишь один выбор.

– Какой же, ярл?

– Выбор того, кто останется вместо меня. Того, кто будет хранить Хродеборг, его земли… и Раннвейг до моего прибытия. Или до часа моей кончины и после неё. – владыка невозмутимо пожал плечами. – Претендент у меня уже есть, и я собираюсь его представить.

– Вот оно как? А я-то думал…

– Нет, Торир, решение о походе я принял ещё ночью. На тинг это выносить бессмысленно. Мы отправляемся через три дня на рассвете.

– Принял решение, хм… И решение это касается не только тебя, но и всей дружины. – сделал замечание воевода, подняв палец.

Лейф резко остановился – даже Хакон, державшийся за край плаща владыки, пошатнулся от этого рывка. Владыка встал полубоком к Ториру и прислонил Харабанар – древнее копьё, которое он нынче сжимал в руке, – к своему плечу. Приподняв тяжёлую тёмную бровь, ярл произнёс:

– Мне думалось, что дружина следует за дарителем колец не просто так. Что в тяжкую минуту ярл сможет опереться на неё, как я сейчас опираюсь на Харабанар. Что она примет его волю и последует за ним хоть в Ледяную Глотку. Ты думаешь иначе, Торир, сын Трюггви? Так выскажи свои сомнения.

Воевода почтительно склонил голову, прижав кулак к фибуле, что держала его плащ на груди, у самого сердца. Золотые космы старшего дружинника замерли в воздухе, упав со лба, ушей и висков.

– Ты прав, ярл, дружина готова идти за тобой хоть через ледники, хоть в жерло огненной горы. Однако долг мой – служить тебе не только делом, но и добрым советом. А мне, если позволишь, весь этот подвиг кажется…

В разговор владыки и его верного соратника неожиданно вмешался Красноуст. Сложив руки на груди и сделав неуверенный шаг вперёд в ту сторону, где, по его оценке, должен был стоять Торир, скальд с усмешкой произнёс:

– Ну что ж, подсвинок старого хряка Трюггви, коль ты сомневаешься в решениях своего ярла, то, быть может, укажешь нам свой выход из этой беды? Скажи-ка, ведомо ли тебе снадобье лучше, чем воспето мною и вырезано Рунопевцем? Или, как знать… вдруг ты просто убоялся? Тинг ещё не начался, ладьи не отчалили, а ты уже пищишь!

Воевода, тихо выругавшись и лязгнув зубами, не выдержал, бросился на слепого сказителя, вцепившись тому в седую бороду и повалив наземь. Лейф не успел разнять двух заклятых недругов, и они покатились вниз, страшно бранясь и рыча, как дикие звери. Хакон, впрочем, оказался не лыком шит. Несмотря на то, что зим ему было чуть ли не вдвое больше, чем Ториру, а зрение его было хуже, чем у крота, он изворачивался, как угорь, и наносил воеводе кулаками увесистые тычки под рёбра, как дверг бьёт молотом по наковальне. Торир скрежетал зубами и плевался, валял старика по траве, старался пнуть его коленом, ещё раз ухватив за бороду или волосы.

Ярлу оставалось лишь наблюдать за этим позорищем, крепко сжимая древко копья в побелевших от напряжения пальцах.

– Вы порочите Хродеборг своими склоками! – воскликнул Корабельщик, внезапно побледнев, схватившись за лоб и осев на ближайший камень. – Вы… порочите…

Обыкновенные слова упрёка, сорвавшиеся с языка владыки, вихрем закружились в его памяти. Они сплетались со вчерашней Песнью, видением на капище, воспоминаниями, страхами… Разбитый овладевшим им ни с того ни с сего чувством, Лейф держался за древнее копьё, как утопающий – за соломинку. Взгляд его был устремлён в пустоту, и весь он как бы ушёл в забытьё, не обращая никакого внимания ни на дерущихся перед ним воеводу и скальда, ни на собравшихся бондов, перешёптывающихся на склонах Холма.

Разум ярла унёсся далеко-далеко на крыльях белых воронов. На просторы моря, в такую же ненастную осень, но три десятка зим назад. В тот день погиб его дед, а сам Лейф едва выбрался из плена волн над Ледяной Глоткой, ставшей могилой для многих сотен отважных воинов.

В тот день пробудился Бьяргнир Пожиратель Гор.

– Твой отец порочит Хродеборг своею трусостью! Ярл без ладьи – что ворон без крыльев. Но ты, Лейф… Ха-ха, ты у меня не такой! Нет!

Владыка из рода Харовингов зычно расхохотался, подхватил сидящего у его ног мальчонку в красной курточке, игравшего с ольховым коньком и лодочкой, и усадил его к себе на колено. Тёмная густая борода ярла с серебряной проседью, собранная в пучок на самом конце, защекотала раскрасневшиеся от стужи и ветра щёки мальчугана, и он поднял свои крупные, слезящиеся от солёных вихрей глаза на дедушку.

– Вот подрастёшь маленько – и будешь с дедом править конями волн! – добродушно усмехнулся стареющий владыка Севера. – И не только ими. Все мои земли отойдут тебе!

От ячменных полей на юге до ледников на севере. От бурных морей запада до тихих фьордов востока…

– Хемминг! – позвал ярла один из хускарлов на носу ладьи, седобородый косматый Онунд. – Уж скоро будем над Ледяною Глоткой. Ветер нынче добрый.

– Славно-славно, – откликнулся правитель Хродеборга, на мгновение отвлёкшись от внука, – но как бы этот добрый ветер ещё тучек не нагнал…

– Не нагонит. А если и нагонит, то дождём не разродится. В этом я готов поклясться своей печёнкой! – уверенно отвечал Онунд, возвращаясь к созерцанию хмурых морских далей и кудрявых барашков волн, бьющихся о крепкий нос драккара.

Хемминг, прозванный Дубовым Ярлом за то, что обильно сажал на своих землях могучие деревья, из которых потом тесал грозный флот и крепкие стены бургов, вновь обратил свой ласковый взор на ненаглядного внука, которого он любил гораздо сильнее родного сына. Кьётви Хеммингссон был слабоволен, туговат на мысль и совершенно несклонен к морским походам. С тех самых пор, как ярлов первенец однажды после попойки свалился в озёрную прорубь и еле выбрался, вода в любом виде пугала его пуще жаркого пламени. Хемминга это совершенно не устраивало. Он был твёрдо убеждён в том, что, оседая на суше и забывая про волны, народ Хродеборга порочит память великого Хара, рождённого из соли океана, ставшего первым мореходом под холодными небесами. Именно по этой причине Дубовый Ярл называл Кьётви своим наследником лишь условно, куда как больше надежд возлагая на маленького внука. Любознательного, бесстрашного, здорового, смышлёного не по годам. Лейф Кьётвиссон уже в столь юном возрасте был тем преемником, о котором любой владыка, хоть сколько-нибудь задумывающийся о благе своего народа, мог только мечтать.