Федор Архангельский – Бьяргнир Пожиратель Гор (страница 7)
Слушатели пришли в себя лишь через несколько мгновений после того, как язык скальда прекратил ковать слова песни, а пальцы – свивать музыку на струнах лиры. Одни заворожённо глядели на Хакона. Другие – на пламя очага, в котором рождались причудливые образы старины. Третьи – на тени, обступившие палаты ярла. Дрожащие и скачущие повсюду, они напоминали древних чудовищ, желавших погубить Хара и род людской, невесть как воротившихся из Ледяной Глотки, бездонной пропасти на дне моря, куда скинул их великий перво-предок. Зрелище было столь тревожным, что некоторые служанки тихонько пискнули, сжавшись на своих скамьях. Даже храбрые хускарлы невольно поёжились, осторожно проверив, легко ли ходят ножи в поясных ножнах.
Раннвейг укуталась в плащ, с которым она последнее время не расставалась – из-за болезни ей было зябко даже у жаркого пламени. Взор ярлсконы был полон и восхищения, и ужаса, рождённого разыгравшимся воображением. Торир-воевода – и тот прекратил крошить бараньи кости в миске. Мысли его принадлежали сейчас былым временам, «древним выродкам» и великим героям.
Задумчивей прочих выглядел Лейф. Ярл, оглаживая бороду, рассматривал щит, что висел над дверью. На синем поле белели две фигурки – тщательно выведенные вороны. Знамя хродеборгских Харовингов, увековечившее подвиг птиц, сыскавших для Хара твёрдую землю.
– О, мудрый Хакон, какая чудесная песня! Я уверена, что сказывали вы ничуть не хуже, чем Браги Рунопевец! – робко прервала владычица царящее в палатах безмолвие. – Но кажется мне, что слова её как будто знакомы…
– Тебе не кажется, – проронил Лейф до того, как девушке успел ответить сам Красноуст, – ведь это «Песнь двух воронов». Самое древнее из сказаний о Харе.
– Ярл прав, милая госпожа, – согласился Красноуст, прижав лиру к груди и поклонившись, – «Песнь двух воронов» не раз и не два звучала в этих палатах. Слова её осели на столбах, скамьях, шкурах, щитах ваших чертогов. И хоть я уже давно ничегошеньки вокруг не вижу… шёпот этого зала подсказывает, что подвиги Хара не забыты.
Все наперебой стали расхваливать мастерство скальда и вспоминать деяния предков. Задумчив остался лишь ярл. Что тревожило его покрытое тенью чело? О том догадывался, казалось, лишь старый слепец, стоявший напротив. Под белоснежной бородой сказителя скрывалась лукавая улыбка.
Раннвейг, на время утешенная песней, отошла ко сну, скрывшись за пологом спальни. Торир, поклонившись ярлу, покинул чертог, чтобы вернуться домой к жене и пятерым горячо любимым отпрыскам. Слуги пристроились в тёплых местах. Склонив косматые головы, дремали у стен верные хускарлы.
Лишь двое мужей в длинном доме – а, быть может, и во всём Хродеборге, убаюканном снегами и ветрами, – продолжали бодрствовать, несмотря на хмель и поздний час. Лейф Корабельщик, потомок грозноокого Хара, и Хакон Красноуст, предком которому приходился Браги Рунопевец. Ярл был по-прежнему мрачен и задумчив, а вот скальд едва не посмеивался, смакуя уже успевшее остыть кислое вино.
– Хмарь в твоих мыслях я кожей чувствую, ярл. Давай уже, спрашивай, коли думы покоя не дают.
– Если чувствуешь, то мог бы сразу и ответить, а не водить лососиной пред медвежьим носом.
– А мне-то оно зачем нужно? Это у тебя, Хеммингов внук, сердце не на месте.
– Пятая, шестая и седьмая строфы с конца. – отчеканил Лейф, наклонившись вперёд и подперев голову сложенными в замок пальцами. – Я знаю Песнь наизусть, старик. Этих строф там никогда не было. Змей не просил Хара о пощаде и не…
– Не предлагал ему испить того, что, быть может, спасёт твою жену?
Ярл, до сего мгновения хранивший спокойствие хотя бы внешне, не выдержал и тяжело выдохнул, как будто в грудь ему попал стылый воздух вперемешку с иглами снега. Повернувшись в кресле к слепому скальду, Корабельщик взял его за плечо и настойчиво заговорил:
– Что ты хочешь этим сказать? Что тебе известно, старик? Ответь скорее! Не томи!
– Обожди немного, ярл. – хмыкнул Красноуст. – Я хоть ослеп и согнулся, как корабельная доска, но всё ж таки помню, что муж мудрый другу добром на добро отвечает, подарком – на дар. Дай-ка мне кое-что взамен за моё знание.
– И чего же может желать Старейший из скальдов? Хм?
– Дай клятву! Поклянись, что возьмёшь меня на свой корабль. На «Домр»!
– И к чему тебе…?
– Поклянись! Поклянись на кольце!
Закатив глаза, не видя смысла в том, чтобы препираться со сварливым старцем, Корабельщик снял с пальца серебряный перстень, покрутил драгоценный металл в бликах пламени, а затем, следуя старинному обычаю, вытянул руку перед собой.
– Я, Лейф из рода Харовингов, сын Кьётви Землепашца, даю тебе, Хакон-скальд, своё слово и крепкую клятву. Клятву в том, что возьму тебя на скамью своего драккара. – со вздохом произнёс владыка. – Да будут предки свидетелями, что слово ярла нерушимо, и да буду я проклят, коли обману тебя.
– Хм-хм… А ты точно кольцо снял?
– Да ты смеёшься надо мной, старик?! – гаркнул Лейф, будучи близок к тому, чтобы по-настоящему вспылить. – Это уже совсем не потешно! Говори сейчас же, или я поклянусь на этом злосчастном кольце в том, что тебя протянут под килем мои хускарлы! Да простит меня Хемминг…
– Ладно-ладно, пха! – замахал морщинистыми ладонями Красноуст, на всякий случай отклонившись от того места, откуда доносился возбуждённый голос ярла. – Верю, верю… Ну так слушай же! Ты прав. И неправ в то же время.
– Опять говоришь загадками?
– Наберись терпения, буйный! – пригрозил пальцем скальд. – Прав ты в том, что тех строф не было. Неправ в том, что их не было никогда.
– Я не понимаю…
– Знаешь, как я лишился своих глаз? В былые годы с утра до ночи я перебирал, вычитывал и переписывал древние пергаменты и свитки. Чтобы нерадивым потомкам осталось хоть что-то, кроме моего голоса! Но кроме того, у меня на дворе лежало множество камней, испещрённых рунами. Древних камней, которые резали ещё Хар и Рунопевец!
– Продолжай.
– Как только мир для меня померк, я стал чаще обращаться к этим камням, и они нашептали мне многое! Да, вижу я чуть меньше, чем ничего, однако пальцы мои всё так же ласково сплетают на струнах музыку, всё так же ясно чувствуют, что под ними вырезано или высечено!
– Рад я за тебя, старый друг. Но давай ближе к делу!
– Ты чёрств, как прошлогодний сухарь, и нетерпелив, как голодная чайка! – недовольно проворчал Хакон. – Но я знаю о том, что твоя тревога вызвана не чем-нибудь, а хворью жены. Не буду дальше кружить вороном вокруг да около: на прошлой неделе мне попался камень, на котором вырезан самый древний слог Песни двух воронов. Сомнений быть не может. Это та Песнь, какой её резал сам Браги, глядя на подвиги Хара! Строфы, о которых ты говорил, там были. Были всегда!
– Постой-постой… Как же так? Куда они могли исчезнуть? Почему прежде все скальды пели без этих строф?
– Время стёсывает слова ничуть не хуже, чем камни обкатываются морскими хлябями. – вздохнул Красноуст, пожимая сутулыми плечами. – Сегодня я спел самый древний, единственно верный слог Песни, ярл. Тот самый, по резьбе которого прошлись мои чуткие пальцы. Вместе с ушами они служат мне теперь вместо глаз. Всё было сказано так, как оно деялось.
– Что же это… выходит…
– Выходит, что Бьяргнир Пожиратель Гор в самом деле предлагал Хару отпустить его в обмен на сок своего сердца, способный стянуть любую рану, прогнать всякую боль. – заключил скальд вместо своего владыки, пребывающего в полной растерянности. – Это не кеннинг, ярл, и не пословица, я тщательно проверил, прежде чем плыть к тебе. Путь от порога до порога, знаешь ли, неблизкий…
– Во имя Харовых чресел, этого быть не может! И как мне в это поверить? Как?!
– Не веришь мне – так поверь Рунопевцу. Его словам не хочешь внять – так внемли змею. А коли и в его шипении усомнился, то уж подумай о своём предке, Харе, который не стал винить чудище во лжи, а по собственной воле отрёкся от сделки, зная при том, что капля крови змеиного сердца наверняка вернула бы его к жизни!
Красноуст услыхал, как со скрипом отодвинулось от пиршественного стола ярлово кресло. Раздались торопливые, беспорядочные шаги. Владыка, кажется, ходил то туда, то сюда, пытаясь принять слова старого слепца, поверить в них. Хакон же никуда не торопился и ни о чём особенно не волновался, время от времени поднося к пунцовому носу, напоминающему свёклу, глиняный кубок с вином.