Федор Архангельский – Бьяргнир Пожиратель Гор (страница 3)

– Бьяргнир Пожиратель Гор… – только и смог прохрипеть Лейф, чуть приподняв голову.

– Ты умрёшь… Умрёшь. Умрёшь!

Одно и то же слово шипело, рычало и скрипело, вгрызаясь в череп обездвиженного владыки хуже любой стрелы. Глаза от близости змея застлал белый туман. В этот миг раздался оглушительный гром, от которого ярл лишился чувств, и прямо в капище ударила третья молния, расколов надвое самого высокого из Каменных Богов.

– Ярл! Ярл! Во имя Харовых кулаков… Жив он хоть?.. Ярл!

– Кх-кх… ох…

Лейф застонал, насилу раскрыл глаза. Ресницы смёрзлись, разлепить их оказалось непросто, и как только у Корабельщика это получилось, он тут же вновь зажмурился от боли. Пред очами плясали разноцветные круги, в животе штормило, а тело прескверно ныло от холода. Сколько владыка Хродеборга пролежал так на стылых глыбах капища? Несколько мгновений? Минут? Часов? Как бы то ни было, и его, и расколотое ударом молнии гранитное божество уже успело порядочно занести снегом.

Попытавшись пошевелить пальцами на руках и ногах, ярл с облегчением обнаружил, что, к счастью, ничего не успел отморозить. Приоткрыв глаза во второй раз, Лейф сквозь плывущий туман уставился на тёмную фигуру в плаще, трясущую его за плечо и сбрызгивающую лицо чем-то жгучим. Судя по запаху – настойкой терпкой облепихи, которую на Севере использовали для быстрого разогрева и растираний.

– Кто… кто ты? – выдавил из себя Корабельщик.

– Жив… – раздался не то облегчённый, не то напуганный вздох со стороны фигуры в плаще. – Это я, Торир. Уж думал, что тебя молнией пришибло. Вот счастья-то привалило!

Мужчина с длинной золотой бородой и волосами, черты которого Лейф теперь мог различить уже гораздо лучше, помог своему владыке приподняться и сесть, прислонив ярла спиной к поверхности одного из идолов. Поднеся к потрескавшимся губам Лейфа пахучую фляжку, пришедший ему на помощь человек потребовал:

– Выпей, ярл.

– Торир?.. – переспросил Лейф своего воеводу, всё ещё приходя в себя, с трудом переваривая произошедшее и постепенно вникая в происходящее. – Ты как здесь?

Только после того, как Корабельщик отпил из фляги, поморщился, ощутив разливающееся по всему нутру жидкое пламя облепихи, воевода ответил:

– Бабы, когда овец гнали, увидали, что ты в горы стопы свои бестолковые направил. Кто в такой буран по горам шляется? И что ты, ярл, посреди этих валунов позабыл? Жизнь вдруг немила стала?

– Неважно. – отмахнулся Лейф, взяв фляжку в замёрзшие пальцы и следующий глоток сделав уже самостоятельно. – Так ты, выходит, тут же за мной увязался? Решил своего ярла не оставлять на растерзание мхам и камням?

– Судя по твоему виду, мхи и камни в самом деле чуть не оставили Хродеборг без властителя!

Корабельщик ничего не ответил на этот упрёк, ясно вспомнив, как прямо на него, сорвавшись с грозовых туч, нёсся чудовищный змей. Змей, имя которого он знал наверняка. Змей, пожравший все корабли Хемминга Дубового Ярла вместе с ним самим три десятка зим назад. Воспоминания словно вышибли из Лейфа тепло, которое подарила ему пахнущая облепихой фляжка.

– Но я здесь не только для того, чтобы тебя от льдов отскребать и со скал стаскивать. – прервал затянувшееся молчание Торир, и голос его прозвучал как-то иначе: возбуждённо, взволнованно. – В Хродеборг пожаловал Хакон. После стольких лет, чтоб его.

– Хакон? Хакон Красноуст? – удивился Лейф не на шутку.

– Он самый. Старейший из скальдов. – закивал головой воевода. – Но это ещё не всё.

– Что стряслось? Говори же!

– Прошла весть, – замялся Торир, обычно прямолинейный, как стрела, – что этот седой стервятник знает, как помочь Раннвейг.

Песнь двух воронов

Рваные, торопливые шаги нарушали сонный покой тропы, вьющейся под гору. Вернейший из ратников Хродеборга, – если не всего Севера! – Торир-воевода, при всём своём здоровье и воистину медвежьей силе едва-едва поспевал за ярлом, несущимся к стенам родного двора быстрее ветра. Лейф, прозванный Корабельщиком, даже не оборачивался на пыхтящего и сопящего у него за спиной товарища. Он ступал по камням и мёрзлой земле так быстро, будто от этого зависела его собственная жизнь.

Нет-нет… Сейчас на кону то, что было ему дороже собственной жизни.

– Он уже в длинном доме? – отрывисто бросил ярл через плечо, на котором трепыхался, едва не срываясь, плащ.

– Когда я пёрся за тобой на эту великанью сопку, – недовольно пробурчал выбившийся из сил воевода, – он ещё куковал на пристани, как неприкаянный баклан.

– Хакон будет ждать, покуда его не встретит сам ярл. Не встретит достойно! – понимающе кивнул Лейф, не сбавляя шаг. – Хорошо, что ты сразу пошёл за мной. Негоже, ха, заставлять такого именитого гостя морозить кости у причала!

Весть о прибытии в Хродеборг Хакона Красноуста, которого людская молва совершенно справедливо окрестила Старейшим из скальдов, взбудоражила едва не замёрзшего на древнем капище ярла. Мысли о жутком видении, сотканном из молний, разом вылетели из головы. Исчезли в тумане и мрачные гранитные изваяния, почитаемые за богов. Ум властителя теперь цеплялся за один-единственный слух, пересказанный ему воеводой…

По правде сказать, последние несколько лет судьба старого сказителя Лейфа совсем не заботила. После того, как Хакон Красноуст, баявший древние песни и саги ещё при дворе его деда, Хемминга, ослеп на оба глаза от корпения над свитками, пергаментами и руническими камнями, а после устроил знатную склоку прямо в доме у самого Корабельщика, скальд добровольно удалился на покой на отдалённый остров к востоку от Хродеборга, взяв с ярла слово содержать его до самой кончины. Тогда владыке было гораздо проще избавиться от сварливого старика именно таким способом – откупившись. Так Лейф и поступил. Раз в две недели он отправлял на остров к Хакону какой-нибудь подарок, еду, выпивку, одежду и прочие необходимые для спокойной и безбедной старческой жизни вещи, не забывая уверять Красноуста, что весь Хродеборг тоскует по его песням, и жители рады хотя бы таким образом показать слепому старику свою любовь, заботу, вечное уважение и добрую память.

На самом же деле всё было несколько иначе. Сказитель, хоть и отличался славным голосом, необыкновенной памятью и, определённо, талантом истинного скальда, в то же время запомнился всем как человек крайне склочный, мстительный, желчный и бесцеремонный, обладающий крутым нравом и острым языком, способным каждого, будь то простой землепашец или же именитый дружинник, извалять в грязи. Слава и память в Хродеборге были важней оружия и могущественнее богов. А песни Хакона быстро расползались по всем сторонам света и хорошо запоминались. Порой даже слишком хорошо. С человеком, которого охаял Красноуст, никто не желал вести дел. От жён, обвинённых скальдом в распутстве и злонравии, отворачивались мужья.

Именно поэтому, когда мерзкий старик ослеп, начал буянить, а после оставил двор, все сочли это божественным вмешательством и вздохнули с облегчением. Именно поэтому юные скальды, отправлявшиеся на далёкий остров, дабы стать учениками Хакона, не могли продержаться там более трёх ночей. Именно поэтому весть о прибытии Красноуста не вызывала у Лейфа никаких тёплых чувств.

Совсем другое волновало его, гнало вперёд, толкало в спину. К пристани, туда, где покачивались мачты кораблей, паруса и стяги.

Слух о том, что Старейший из скальдов может знать, как спасти ярлскону – только это сейчас имело значение. И что именно за этим он вернулся в Хродеборг спустя столько лет. Веры этому слуху было мало, но в такие тёмные времена даже щебет перелётной птицы может показаться добрым знамением.

– Не шибко-то ты торопился, Лейф Кьётвиссон! Твой дед в свои шесть десятков зим – и тот был шустрее.

Такими словами встретил Хакон владыку из рода Харовингов. Тот замедлил шаг лишь перед самой пристанью, чтобы создать иллюзию важности, степенности той процессии, единственным членом которой ярл и являлся. Красноуст, конечно, всего этого не видел, но при том совершенно мистическим образом мог почувствовать. Торир же не шибко жаловал старого скальда, как и все остальные жители Хродеборга, а потому остался переводить дух в стороне, у бочки с солёными селёдками. Можно даже сказать, что между воеводой и скальдом была настоящая вражда. В своё время Красноуст прошёлся колкими висами по лысине его отца, Трюггви, а похабными строфами не преминул воспеть бёдра его матери, Сигню. По этой незамысловатой причине Торир старался держаться в стороне, не лезть в разговор и вообще никак не выдавать своего присутствия. В противном случае ему было бы тяжко удержаться от того, чтобы не заехать Старейшему обухом топора промеж слепых очей.

– Да благословит Хар твою память о моём предке, славнейший из скальдов. – усмехнулся ярл, остановившись прямо напротив старика и уперев руки в бока. – Но скажи-ка мне: как ты понял, кто пред тобой? Ужель вернулось к Хакону его острое зрение?

– Глаза мои видят нынче и то лучше, чем ты привечаешь друзей, – проворчал Красноуст. – Хорошо хоть, что вообще пожаловал. Нос мой зачесался от медового духа. Вот так я и понял, кто предо мной. Как пень перед травой, пха…

Лейф, нахмурившись, помял пальцами переносицу. Он уже успел позабыть, каким неугомонным и злоязыким был Старейший из скальдов. Что ж… Во имя Раннвейг можно было стерпеть и не такое.