Федор Архангельский – Бьяргнир Пожиратель Гор (страница 2)
Лейф замедлил шаг лишь тогда, когда вышел за высокую бревенчатую ограду родного двора. Он ступил на извилистую тропу, каменистым полозом убегающую ввысь, к снежным шапкам безмолвных гор, у подножия которых и кипел жизнью многолюдный Хродеборг. Каждый здесь знал, куда ведёт эта тропа. На другом конце её, высоко в горах, среди заиндевелых камней и сосен, дремало под песнь ветров древнее капище, посвящённое Каменным Богам. Ярл не верил в них, ибо в них не верили и его предки. Вытесанные из камня изваяния народ Хродеборга нашёл уже после того, как на эту землю много веков назад людей привёл по морю легендарный Хар, родоначальник правящего дома Харовингов. Хар пересёк море на спинах китов без помощи замшелых камней с грубыми лицами, отдалённо напоминающими человеческие. Великанов, троллей, китов-людоедов и прочих безобразных тварей Хар также истребил и сбросил в Ледяную Глотку, глубочайшую из морских впадин, не прося у гранитных идолов снисхождения. Лишь через несколько веков после смерти героя люди забыли о своих силах и заразились малодушием настолько, что стали бить поклоны безмолвным глыбам в надежде на благодать. На подачку, что упадёт с небес.
Ярл не любил эту тропу. Ярл не любил Каменных Богов. Ярл не любил слабость. Однако он был достаточно благоразумен для того, чтобы сознавать: многие в Хродеборге верят в этих истуканов, в их чудодейственную силу и милостивый взор. И если он их низринет, то не добьётся ничего, кроме затаённой подданными ненависти. Об этом Лейф размышлял до того, как недуг поразил его жену. С начала осени о богах и отношении к ним своего народа владыка Хродеборга и не задумывался.
Теперь же он медленно поднимался вверх по тропе под страдальческие завывания ветра в горных расщелинах. Время от времени ярл прихлёбывал из бычьего рога, наполненного ореховым мёдом, что хранился в кожаной фляге за спиной. Напиток хоть как-то горячил его кровь, которая, казалось, совсем остыла после разговора с женой. На сердце было так же тяжело, как и под облаками: Лейф то и дело останавливался, прислоняясь к скалам, чтобы собраться с мыслями и ещё раз взглянуть на небо. Ветер гнал тяжёлые грозовые тучи из-за гор к морю точно так же, как холодный чёрный поток ворочает булыжники на дне стремительной реки.
Вскоре на пути ярла то тут, то там стали возникать каирны. Одни были повыше, другие пониже. Некоторые состояли всего из трёх-четырёх камней, другие же были затейливо сложены из устремляющихся ввысь разноцветных булыжников или же каменных пластин, устойчиво покоящихся друг на друге. Жители Хродеборга верили, что сложенный на Тропе Богов каирн и вознесённая идолам молитва сотворят чудо: принесут богатство в дом, порадуют семью рождением ребёнка, наполнят сети жирной рыбой, а борти – мёдом, скот сделают тучным, уберегут от пожаров и штормов, помогут в болезни, в здравии и в любви… У некоторых каменных груд были возложены цветы, хлеб или иные угощения, миски со следами жертвенной крови.
У Лейфа это зрелище не вызывало ничего, кроме мрачной кривой улыбки.
Чем выше поднимался Корабельщик, тем недружелюбнее становились давящие на него бивни скал, и тем крепче – ветер. Наконец, вырвался из туч, закружился белым вихрем сухой, мелкий и колючий, словно песок, снег. Он сёк и жалил лицо ярла, будто летящие осколки стекла, искры или рой хищных насекомых, однако и на это владыка не обращал никакого внимания. Единственное, что вывело Лейфа из угрюмой задумчивости – это падение. Оступившись, выронив из рук медовый рог, к которому ярл в последнее время припадал чересчур часто, он не рухнул в пропасть лишь благодаря тому, что руками и плащом уцепился за кривой иссиня-серый ствол горной сосны. Старое сухое дерево болезненно застонало под весом Лейфа, прогнулось, словно размышляя, переломиться ли ему или продолжить коротать свой век на открытой всем ветрам отвесной скале.
Фыркнув в густую бороду, собранную в серебряное кольцо и уже успевшую покрыться инеем, Лейф медленно подтянулся, нащупал твёрдую землю и вернулся на тропу, расправляя плащ и отряхивая одежду от налипшего снега и сосновой хвои. Ярл наклонился, и в сгущающихся сумерках среди камней ему всё же удалось отыскать любимый рог, пускай мёд из него и напоил здешние булыжники. Скверно было бы оставить такую добрую посудину в столь неприятном месте.
Оставшийся путь потомок Хара преодолел без каких-либо злоключений. Поднявшись по обледенелым каменным ступеням и оказавшись в круге древнего капища, где, казалось, тише старались дуть и сами ветра, Лейф невольно припал на одно колено, склонив голову. Нет, не молчаливым богам бил поклон властитель Хродеборга. Он стоял перед аккуратно сложенной башенкой из белого камня, возведённой в самом центре капища. Этот каирн отличался от других, ибо сложила его Раннвейг. Ещё тогда, когда болезнь не лишила её сил окончательно, ярлскона ходила на берег фьорда, собирала обкатанные холодным морем камни и относила их сюда, на вершину, где медленно собирала эту красивую пирамидку. С тем же усердием, с каким она шила гобелен для своего мужа.
Ярлскона верила, что лишь богам под силу помочь ей, переплести нити судьбы своими могучими каменными руками, развязать узлы. Но то ли боги не слышали молитв юной владычицы, то ли не был им мил белокаменный каирн, то ли гранитные пальцы истуканов оказались слишком грубы для того, чтобы управиться с путанной пряжей людского жребия.
Несмотря на это, в могущество горных божков свято верила не только лишь Раннвейг. Основание каирна, сложенного её бледными руками, было укрыто цветами, жертвенной пищей и драгоценностями пуще любого другого на всём пути. Народ Хродеборга и всех окрестных селений горячо любил свою ярлскону, и это место, где за её здравие ежедневно возносились десятки молитв, было тому подтверждением.
Вот, что заставило Лейфа Корабельщика, сына Кьётви Землепашца, внука Хемминга Дубового Ярла, преклонить колени, касаясь ледяных плит.
Каменные Боги обступили его, хмуро взирая на ярла из-под нависших бровей, густо заросших белым и бурым лишайником. В их глубоких и совершенно пустых глазницах одинокий гость капища не мог разглядеть ничего, кроме стылости и смерти. Изваяния эти больше напоминали Лейфу истёртые черепа великанов, нежели лица, хоть сколько-нибудь уподобленные человеческим. Может быть, так оно и есть? Может, на этой гиблой вершине покоятся останки злобных исполинов, а не личины древних божеств? Да и что, в сущности, мешает божествам быть злобными?..
– Я пришёл сюда, потому что знаю, что вас нет. – изрёк Лейф, поднимаясь с колен и обращая свой взор на покосившихся перед ним истуканов. – Вы мертвы. И посему я могу сказать вам всё, что вздумается. Всё, о чём молчу у себя дома.
Вновь наполнив рог из фляги, ярл расположился на продолговатом плоском камне, напоминающем корабельную скамью. Судя по тёмным пятнам на его изъеденной льдами и ветрами поверхности, когда-то он служил для жертвоприношений, хотя пятна эти вполне могли оказаться вгрызшейся в камень плесенью. Лейфа это нисколько не заботило. Важно для него было лишь то, что с этого места он мог видеть всех Каменных Богов, толпящихся пред ним, точно бонды перед законоговорителем на тинге. А дальше, за их спинами, далеко внизу беспокойно вздымалось, подобно рыбьим бокам, тёмное и студёное море, яростно сшибая друг с другом льдины, скользящие по его пенящейся поверхности.
– Я валил лес, который посадил мой дед, и строил ладьи, побывавшие во всех морях, известных роду людскому. – начал ярл после нескольких глотков мёда, оставлявших на языке тягучий вкус перетёртых лесных орехов. – Я огораживал и приумножал пашни, о которых так пёкся мой отец. Я…
Капище залил чистый и холодный белый свет, а через несколько мгновений его настигли далёкие раскаты грома, подобные рокоту китовьей утробы. Налетевший ветер растрепал плащ и тёмные волосы ярла, собранные на затылке в короткую тугую косу.
– …разил хищных рыб, разорявших фьорды и губивших мой народ, и строил палаты, которых не устыдился бы и сам Хар со своей дружиной! – продолжил Лейф невозмутимо, как только стихли отголоски грома. – Но её недуг… Её недуг я одолеть не в силах. Нет ничего, что приводило бы меня в бóльший гнев, чем моя беспомощность. Кого? Кого мне проклинать за то, что любовь моя гибнет, а я не в силах что-либо с этим сделать?
Небеса вновь озарили молнии и потряс гром, однако на этот раз тучи, горы и беснующееся море содрогались вдвое дольше прежнего. Где-то вдали, судя по яростному ледяному треску и грохоту сорвавшихся камней, двинулась вершина ледника и сошла лавина.
– Что это? – усмехнулся Лейф, закутавшись в плащ. – Мёртвые боги гневаются? Напрасна ваша ярость, пустоглазые. Хоть в чём-то мы с вами подобны. В глазах людей вы так же могучи, как и я. И так же беспомощны на деле!
Внезапно ветер подул с такой силой, что ярл перевалился через камень, на котором сидел, и упал на спину, распластав руки. Подняться он не успел, ведь глаза его оказались прикованы к беспокойному небу. Тучи, прежде жавшиеся друг к другу, словно сбитые штормом в кучу корабли, вдруг зашевелились, загорелись ослепительным белым огнём, стали расползаться в стороны, как занявшийся от свечи пергамент. Из пылающих молниями дыр в небе, будто из земляной норы, показалось чудовищных размеров змеиное тело, длину которого было сложно вообразить. Пляшущие кольца, покрытые сотнями тысяч чешуек, телепающийся язык, длинные лезвия торчащих из необъятного зёва ядовитых клыков – всё это было соткано из холодного пламени и молний, ярких настолько, что режущая глаза боль отдавалась глубоко в затылке. Издав высокий прерывистый крик, до жути напоминающий человеческий, змей вырвался из плена грозовых облаков и стремительно заскользил в сторону лежащего посреди капища ярла. Ветер прижал Лейфа к каменным плитам, не давая не то что ногой или рукой пошевелить, но даже вздохнуть. Слезящимися глазами Корабельщик вынужден был наблюдать за тем, как чудовище неумолимо приближается к нему, разинув полную зубов-молний пасть.