Федор Архангельский – Бьяргнир Пожиратель Гор (страница 13)
С этими словами владыка опустил ладонь на плечо стоящего рядом тестя, чем привёл того в замешательство. Очевидно, посланцы Лейфа не сообщили Домоправителю о том, с каким именно намерением зять приглашает родича на тинг. Теперь старик мог лишь хлопать широко раскрытыми глазами, обращая широкое лицо, побелённое сединой кустистых бровей и приглаженных гребешком усов, то к Лейфу, то к собравшемуся на Холме народу.
– Вряд ли найдётся такой человек, который не знает Олафа Домоправителя! Отец моей Раннвейг, некогда ярл Рекрабура, благодаря которому между его землями и Хродеборгом укрепилась дружба. Да что там – я вижу среди вас многих, кто служил Олафу! – усмехнулся ярл.
– Верно говоришь! Олаф был добрым владыкой. Не то, что его сын… – горько вздохнул Гнуп Воришка, которому отрезали ухо и наделили позорной кличкой из-за ошибки на суде ярла Стюрбьёрна Олафссона, перебравшего в тот день тёмного елового эля. – Вслед за Домоправителем я и уплыл на эти земли. И, скажу вам как на духу, не жалуюсь!
– Коли ярл тестю доверяет, то и я поверю! Пусть остаётся за нашими домами приглядывать! – решительно кивнул Кнуд Калёная Секира.
– А мне Олаф на ярловой свадьбе зуб кубком выбил! Крепкая же у него рука, ха-ха-ха! – расхохотался Ржаной Ивар, салютуя Домоправителю медовой чашей. – Такой лапищей он власть в Хродеборге точно удержит. Верю ему!
– И я верю! Уж всяко лучше, чем моему соседу, Бруси, Харовы земли и дворы на попеченье оставлять!
– Я тебя сейчас оставлю с пробитым теменем на попеченье в хате! А ну иди сюда!
Сцепившихся соседей никто не бросился разнимать. Драки были на тинге обычным делом. Вместо этого жители Хродеборга и его окрестностей принялись бурно отдавать свои голоса за Олафа Домоправителя, пока тот лишь разводил руками и бурчал в сторону Лейфа ругательства.
– Вот ведь зятёк подсобил… Мало мне Хёгни на шее, да? Теперь ещё и Хродеборг повесили?
– Никому не могу я доверить заботу о Раннвейг и моих землях так, как тебе, Олаф. – со всей серьёзностью заметил Корабельщик, наклонившись к уху тестя. – В первую очередь – о Раннвейг. Она сама не своя последние дни… и всё твердит о смерти. Прошу. Ты нужен мне. Ты нужен ей.
– А известить меня ты не подумал? А? Грх…
– Ты бы отказался.
– Почём знаешь?
– Лишь горизонт оглядев, о волнах суди. Не выведать воли морской у дров в очаге. – изрёк ещё одну древнюю мудрость Лейф. – Ты бы точно отказался, если б не знал всей сути того, о чём будут говорить на тинге. И что тогда? Мне пришлось бы приказать хускарлам тащить родного тестя на Холм, перекинутым через седло?
– Хе-хе, а я бы посмотрел на то, как дедушку на коне увозят к дяде Лейфу! – залился смехом Хёгни, схватившись за живот и запрокинув белобрысую голову. – Вот была бы потеха! Хе-хе-хе!
– Ах ты негодник! – взъярился Домоправитель, щёлкнув дерзкого мальчишку по носу. – Месяц проведёшь без брусничных пирожков! И как дома будем – ух я хворостины не пожалею, помяни моё слово!
– Дядя! Скажи деду, чтоб смиловался! – взмолился Хёгни, потирая нос.
– Увы. Твой дед мудрей и старше меня. И я могу лишь просить его о чём-то. – развёл руками Корабельщик. – Не говорить, не приказывать. Прими свою участь, юноша.
– Ай, да катитесь вы оба к великанам! – замахал руками отец Раннвейг. – Так и быть, Лейф, я не откажу. Коли такое дело…
– Вы слышали Олафа! – тут же воскликнул ярл, обращаясь к тингу. – Он готов взять Хродеборг под своё крыло на время похода! А вы? Готовы признать его?
– Готовы!
– Спрашиваешь, ярл! Уж всё решено!
– Да! Признаем Домоправителя! Пусть наместничает!
– Пускай бургом заправляет!
Послышался одобрительный гвалт, пересилить который не смог бы и летящий с моря ветер. Высокие травы радостно качались, словно приветствуя принятые на совете решения, явных противников которых так и не нашлось. Ярл из рода Харовингов трижды ударил легендарным копьём о землю, знаменуя тем самым завершение тинга и давая слугам знак выкатить новые бочки, пахнущие лесным орехом и медоносными бортями.
Участия в общем ликовании не принимал лишь Торир-воевода, задумчиво поглаживающий густую золотую бороду.
– Ты решил не ходить на пир? После тинга он всегда бывает.
– Нет. Хотел побыть с тобой. С детьми. Сигню…?
– Сегодня утром жар спал. Она тут же побежала от кроватки до очага. Служанка, что набивала подушки, едва успела её остановить.
Торир, удовлетворённый тем, что младшая из трёх его дочерей пошла на поправку после долгой болезни, снова опустил взгляд, нарочно задержав его на кубке с элем, оседающим на глиняных стенках бледной пеной, и миске с недоеденным цыплёнком, запечённым с черносливом. Смотреть на мрачную супругу, напоминающую нынче ель в лесу поздней осенью, было слишком тяжело. Хотелось скрыться от её взгляда. Слова не шли на ум и растворялись на языке, горча, заставляя кривить губы.
– Как мои сыновья? – поинтересовался воевода, чтобы хоть как-то развеять тяжёлый туман воцарившегося в его доме молчания.
– Бьярни опять поколотил Ньяля. Не поделили пряник. А Ньяль… совсем не может постоять за себя. Весь в отца.
Торир опустил тяжёлый молот кулака на наковальню резного стола. Посуда загрохотала, несколько мисок скатилось на пол. Благо, они были вырезаны из дерева, а потому за грохотом не последовало дребезга бьющейся глины.
– Я не потерплю таких речей. Даже из твоих уст. – мрачно заметил Торир, исподлобья взглянув на супругу, которая даже не дрогнула.
– Скажешь, что я не права, муженёк? А кто сегодня ушёл с тинга, снова поджав свой хвост, как побитая собака? Мало ты на своём веку пресмыкался в тени Харовинга, этого самодура на тёсаном кресле! Может, ты и из-за Хакона так лютуешь, потому что всё, что он про тебя говорит – правда? И про твоих покойных родителей…
Воевода, резко встав из-за стола, подошёл к жене и наотмашь ударил её по лицу. Хозяйка ахнула и упала на пол, однако тут же упёрлась коленями в доски и отползла в сторону, прижав ладонь к горящей щеке.
– Прикуси свой язык, женщина. – прорычал Торир, плотно сжимая губы. – Я сыт по горло твоими укорами! Чтоб ты мне тут ещё вспоминала об этом слепом угре!
– Меня колотить тебе удаётся явно лучше, чем незрячего старика! – с усмешкой прошипела Торирова жена, подсасывая разбитый краешек губы. – Про нашего ярла я и вовсе молчу. Храбрый сын Трюггви готов хоть соль слизывать с подошвы Лейфа Корабельщика!
Воевода вновь замахнулся на супругу, однако та ловко извернулась, схватила стоящий у скамьи расписной горшок и запустила в голову мужа. Раздался запоздавший в этот вечер треск посуды, разлетевшейся на куски после встречи с черепом Торира. Пошатнувшись, едва устояв на ногах и опершись на край стола, Трюггвассон с нескрываемой ненавистью взглянул на спутницу своей несладкой жизни.
– Чего ты от меня хочешь? По чём изводишь каждый раз, как я переступлю порог? Зачем… зачем доводишь до этого?
– Я? Довожу? Взгляни на себя, сын Трюггви! Ты слаб и жалок, и гнев на самого себя изливаешь, поколачивая жену. Я уже отчаялась! Тебе не помочь! – прокричала хозяйка, заламывая руки. – Ты никогда меня не слушал. Ни прежде, ни теперь. И совсем скоро помрёшь вместе со своим юродивым ярлом в брюхе у морского чудовища. Помяни моё слово, Торир! Хотя… может, оно и к лучшему.
– Вот я бы тебя осчастливил, коли б сдох! – злобно усмехнулся воевода, утирая тыльной стороной ладони кровавую росу с разбитой горшком брови.
– Пожалуй, жизнь моя и правда стала бы во сто раз лучше! Но ещё лучше она могла бы быть, коль ты б хоть раз меня послушал!
Заревев, точно пробудившийся вулкан, сын Трюггви в приступе ярости смахнул со стола всю посуду, и та цветным дождём вместе с пищей полетела вниз, звучно ударяясь о доски пола и вытоптанные шкуры.
– Чего тебе не хватает? Мой дом во всём Хродеборге уступает лишь палатам ярла! У нас полны бараки слуг, загоны – скота, амбары – зерна! Я правлю Лейфовой дружиной и вожу его ладьи по морю! Чем ты обделена? Чем?! – кричал Торир, разбивая кулаки о стол и бревенчатые стены.
– Ярл-сумасброд, которого своим словом посадил на трон мертвец из моря, заправляет всем: землями, бондами, тобой… Твоей верностью, твоей жизнью! Скажет пойти в глотку к Бьяргниру – и ты шагнёшь, не колеблясь! Ты не думаешь о семье! Обо мне, о детях… Никогда не думал! Всё, что есть в твоём жалком бытье – это служение Корабельщику и его дрянным прихотям!
– И что прикажешь сделать? Убить его?!
Дом наполнился звонким, как трескающееся стекло, женским смехом. Торир, осознав, что он только что сказал, нетвёрдо шагнул назад, прижав ладонь к подбородку. Подняв на мужа тёмные глаза, блестящие от выступивших слёз, хозяйка прошептала:
– Вот видишь… Ты и без меня знаешь ответ. Он сам просится тебе на язык. Но ты слишком слаб, слишком жалок, чтобы признать это. Принять это. Сделать, наконец!
– Замолчи… замолчи, женщина. – прохрипел воевода, мысли в голове которого пустились в безудержный пляс.
– Мама! Мама, у папы кровь? Он ударился? Почему вы кричите?
Торир и его жена одновременно повернулись в ту сторону, откуда доносился слабенький детский голосок. Из-за покачивающегося ковра, служившего пограничьем между спальней и гридней, выглядывала маленькая девочка в одной лишь длинной льняной рубашке, разбуженная криками взрослых. То была средняя дочь воеводы, Тира.