Федор Архангельский – Бьяргнир Пожиратель Гор (страница 14)
– Папа упал, милая, – попыталась успокоить девочку мать, поднявшись с пола и взяв Тиру на руки, – он последнее время часто спотыкается… Боюсь, ещё одно такое падение – и он уж не поднимется!
– Как Бьярни, когда он сломал ногу? Ну, когда полез на дуб? – поинтересовалась девочка. – Бьярни было больно, он плакал! Я не хочу, чтобы папе было больно!
– Всё зависит от него, моя пчёлка. Только от него.
Бросив на мужа взгляд, полный не то горькой злобы, не то бессилия и отчаяния, хозяйка скрылась вместе с дочерью за пологом, оставив Торира наедине с разбросанными ножами, вилками и черепками. Не в силах больше оставаться дома, воевода развернулся и, пошатываясь от плывущих перед глазами звёзд, вышел за порог, хлопнув тяжёлой дверью.
На дворе погода ярилась так же, как недавно гневался сам Трюггвассон. Чёрные тучи низвергали на землю потоки дождя, тут же присыпая рождённые ненастьем лужи и грязь колючим снегом, таящим, стоило ему лишь коснуться любой поверхности. Торир, убрав с лица мигом намокшие и прилипшие к коже пряди, тяжело вздохнул, подставляя горящий лоб студёному ливню. Холодная вода смешалась с горячей кровью, всё ещё сочащейся из разбитой брови.
Торир, сын Трюггви Лысого, никогда не был счастлив в браке. С самого первого дня супружества дни его наполнились горьким сумраком. Женившись по указке властолюбивого отца, тогда ещё служившего и советовавшего юному Лей-фу, севшему на трон Хродеборга после смерти деда, молодой дружинник стремился как можно меньше времени проводить дома, отдавая всего себя походам, сражениям с утхеймцами, возведению крепостей, укреплению флота. В общем, всему тому, что гордо именовалось «служением». Редкими проблесками счастья в родных палатах были дни рождения его отпрысков: двух сыновей и трёх дочек, которых Торир любил куда крепче их матери. Поначалу супруге было всё равно, однако с годами её безразличие дало побег ненависти. Каждый визит воеводы к домашнему очагу заканчивался ссорой, а иногда – дракой. На службе же воевода никогда не показывал ни словом, ни жестом, ни взглядом того, что деялось у него в семействе. Сам Лейф, считавший сына Трюггви вернейшим из друзей, не подозревал, как горько живётся предводителю его хускарлов.
Усталым движением упавшей ладони Торир смахнул скопившуюся на бровях, в бороде и усах влагу. Затуманенный взор его невольно обратился к возвышению, на котором посреди бури горел тёплыми огнями чертог Харовингов. Там сейчас наверняка вовсю гремит славный пир…
На лице ярла впервые за долгое время красовалась улыбка. Не кривая ухмылка, не оскал, а искренняя улыбка, исполненная долгожданной радости. Не слишком широкая… но всё-таки!
Средь туч забрезжил свет солнца. Появилась надежда. Призрачная, овеянная кошмарами прошлого и смертельными опасностями будущего, требующая высочайшей ответственности… но всё же надежда!
Прикрыв глаза, Корабельщик медленно вращал кистью, катая ореховый мёд по стенкам рога. Он внимательно слушал, как верные хускарлы на пиру обсуждают грядущий поход и решают, кто из их числа отправится вместе с владыкой. Выбирать решили жребием, как и добровольцев среди вольных ратников Хродеборга. Сотня с лишком лент, собранных юными северянками. Сорок семь синих, остальные белые. Тот, кто тянул синюю ленточку, отправлялся в поход вместе с ярлом. Те же, кому попадалась белая, становились под начало Олафа Домоправителя, сидящего у блюда с брусничными пирожками, и продолжали хранить Хродеборг и его жителей.
Мешок для жребия, куда были сложены ленты, должен был носить Торир Трюггвассон. Но на пиру его не было – сославшись на желание провести последние дни перед походом с женой и детьми, он ушёл сразу после торжественного завершения тинга. Поэтому мешок вручили Хакону Красноусту, отзывавшемуся на голоса хускарлов и направлявшемуся в соответствующую сторону пиршественного зала. Слепец с громким и весьма красноречивым недовольством встретил это назначение, ибо за столом остывало его подогретое вино. Однако деваться было некуда. Он по собственной воле прибыл в палаты ярла и заставил того дать клятву на кольце, и посему теперь должен был подчиняться его указам.
Раннвейг, почтившая пир своим присутствием, безмолвствовала, сидя, как обычно, по левую руку от мужа. Она была всё так же бледна и печальна. Тем не менее, кое-что Лейфа в поведении супруги всё-таки удивляло. Приподняв потяжелевшие от мёда веки, Харовинг покосился на жену и еле слышно произнёс:
– Я думал, что когда ты узнаешь о моём решении, о тинге, ты… ну…
– Что? Буду вас отговаривать, мой ярл? Просить остаться, не идти на верную гибель?
– Хм, ну… в общем, да. – замялся Лейф, краем глаза наблюдая за тем, как один из хускарлов, вытянув белую ленту, разочарованно разбивает о лоб кубок с грушевым сидром.
– Это бесполезно. Вы ведь уже всё решили. И народ всё решил. А я… а я… очень устала. – вздохнула ярлскона, опустив красиво очерченный подбородок к редко вздымающейся от тихого дыхания груди, украшенной серебром и янтарём подаренного супругом ожерелья.
– Послушай, Раннвейг. Я…
– Видимо, такую горькую судьбу уготовили нам боги. Видимо, кто-то из нас отправится к ним раньше, и изменить это никому не под силу. – тоскливо продолжила девушка. – Будь у меня хоть на песчинку побольше смелости да сил в достатке, и я вонзила бы себе нож в сердце! Бросилась бы на копьё! Лишь бы сберечь вас, муж мой… лишь бы не дать вам сгинуть в море!
Раннвейг Олафсдоттир тихо заплакала, опустив свой прекрасный лик ещё ниже. Задрожала, дождём рассыпав по плечам золотые пряди. Лейф покачал головой и наклонился к жене, мягко обнял её, опустил ладонь на затылок, прижав к себе. Она прильнула к нему в ответ, и дрожь её постепенно ушла. Хускарлы, продолжавшие тянуть жребий и молотить по столу рогами да кубками, не замечали этой сцены. Из всех собравшихся за ярлом и ярлсконой наблюдал лишь Олаф Домоправитель. Старик печально улыбался, глядя на снедаемую хворью, плачущую дочь… и на великого ярла, потомка Хара, утешающего её. Готового пойти на всё, чтобы помочь.
Ни на секунду бывший владыка Рекрабура не усомнился в том, что выдал старшую и прекраснейшую из своих дочерей за правильного человека.
– О смерти не думай: каждому срок свой отмерен до часа кончины. В штормах познаётся ладья, в борьбе – человек. – твёрдо и уверенно сказал Корабельщик, вплетая кончики пальцев в локоны любимой. – Я вернусь к тебе со снадобьем, любовь моя. И с победой. Всё, о чём я прошу – это вера. В меня… и в то, что ты будешь жить. Пообещай мне! Поклянись на кольце!
– Я… муж мой, я…
– Поклянись на кольце, Раннвейг! Только так ты не дашь мне сгинуть и убережёшься сама до возвращения кораблей! Поклянись мне! – горячо настаивал ярл, склонившись к самому уху супруги.
Дева, уронив последнюю слезу и утерев слегка порозовевшие щёки краем накидки, сняла узорчатое серебро обручального кольца и, крепко сжав его в дрожащих пальцах, зашептала:
– Я, Раннвейг из Рекрабура, дочь Олафа Домоправителя, даю тебе, муж мой, своё слово и крепкую клятву. Клятву в том, что буду верить в тебя и твою великую победу…
– И в то, что ты будешь жить, Раннвейг! В то, что мы одолеем твою болезнь! Скажи это!
– …равно как и в то, что ты исцелишь меня, и я буду жить. Да будут боги свидетелями, что слово моё нерушимо, и да буду я проклята, коли обману тебя.
Лейф, сжав горячими перстами холодные пальцы жены, выдохнул и удовлетворённо кивнул. Затем он раскрыл ладонь супруги, взял обручальное кольцо и мягко вернул его на место, надев на безымянный палец ярлсконы. В этот миг пиршественный зал содрогнулся от могучего вопля, подобного медвежьему рёву. Харальд Косматый, здоровенный темновласый хускарл, вытянул последнюю, сорок седьмую синюю ленту. Это означало, что жребий брошен, и судьбою выбраны те герои, которым суждено отправиться по голову Бьяргнира Пожирателя Гор.
– Всё! – крайне раздражённо буркнул Старейший из скальдов, добравшись до своего кресла не без помощи служанки и обессиленно рухнув в него. – К великанам такой отбор! И где только носит этого ишака Торира, который должен был лентами и хускарлами заниматься?! Пха!
– Без жребия не обойтись, старый друг. Сам понимаешь, если б я отбирал хускарлов лично, то мужи, на которых не указал мой перст, обиделись бы! А судьба… Ха, на неё не обидишься. Пред горнилом рока все равны. – с улыбкой заметил Корабельщик, продолжая держать ладони жены, грея и мягко пожимая их. – Испей вина да отведай горячих калачей с тающим маслом… Отдохни хорошенько. Ведь завтра тебе предстоит вручать жребий ещё двум сотням и пяти десяткам отважных бондов Хродеборга!
Хакон, закатив глаза, тяжело, обречённо застонал, как подбитый рогатиной вепрь. Эта беседа вызвала улыбку на лице Раннвейг, она тихо засмеялась, чего с ней не случалось уже очень давно. В ответ на это шире улыбнулся и её муж. Кажется, беспокоясь о супруге и его походе, ярлскона действительно стала верить в будущее. Мысли о болезни и смерти медленно отползли в тень.
– Я благодарен всем, кто нынче тянул жребий. И буду благодарен до конца времён. – сказал владыка из рода Харовингов, поднимаясь с трона и поправляя плащ на плече, а затем передавая опустевший рог виночерпию, наполнявшему посуду ярла в отсутствие воеводы. – Может показаться, что вся слава и почести достанутся тем, кто уйдёт со мною в море… Но это не так.