Федор Архангельский – Бьяргнир Пожиратель Гор (страница 15)
Расположившись лицом к длинному столу, за которым пировали его дружинники, а спиной – к жарко пылающему огню, на котором кипели котлы с мясом, ярл поднял ладони и продолжил:
– Тот, кто останется в Хродеборге, продолжит исполнять клятву, данную мне. Продолжит нести службу! Вы, братья, опора наших земель и моего рода. Вы храните порядок и благоденствие. И вы продолжите нести это бремя с честью. Так же, как несу его я. Так же, как будет нести его в моё отсутствие Олаф! Выпьем за это! Skål!
– Skål! – в один голос заревели хускарлы, вставая со скамей, вздымая к стропилам полные рога и чаши.
Хёгни Стюрбьёрнссон, пользуясь тем, что дед его отвлёкся, стащил с блюда три или четыре брусничных пирожка, сунув их за ворот рубахи. Вслед за этим он на четвереньках пробрался под столом к тому месту, где сидела Раннвейг, его тётя, забравшись на колени владычицы. Ярлскона тихо ахнула от неожиданности, однако уже в следующий миг обняла племянника. Тот с важным видом жевал добытые в бесстрашном набеге пирожки, слушая, о чём говорят взрослые.
Озорной сын её скверного брата, Стюрбьёрна, на которого мальчик вовсе не был похож ни нравом, ни повадками, всякий раз при встрече напоминал Раннвейг о том, что и у неё с Лейфом могли бы быть наследники… Так же, как напоминали о том игривые рыбки в саду за чертогом Харовингов.
Однако сейчас эта мысль почему-то не откликалась болью в сердце тоскующей из-за недуга девушки. Клятва, которую её заставил дать супруг, тот жар и решимость, с которой он шептал слова непоколебимой веры над ухом, сделали своё дело. Дочь Олафа Домоправителя сделала ещё шаг, отдаляясь от пропасти, в которой хищно скалилась смерть.
– Это, впрочем, ещё не всё, что я хотел сказать. – вздохнул ярл, отпив из вновь наполненного мёдом рога. – Поход за сердцем и головой Бьяргнира. Вот, что должно тревожить нас сейчас!
– Чего бояться этой твари? Пустим смрадного выродка на ремни! – прогремел Ёдур Хальвданссон, самый молодой из хускарлов, едва не попав кубком в плошку с опятами.
– А я бы на твоём месте всё-таки поостерёгся! – хмыкнул Лейф. – Заносчивость в море и в брани – вот худший ворог немудрого мужа. Из тех, кто ныне топчет льды, а не пирует вместе с Харом в залах предков, я один видел Пожирателя Гор своими глазами. Я знаю, на что способна эта тварь. Помню. И не забуду никогда.
В пиршественной зале воцарилось молчание. Многие из тех, кто нынче сидел за ярловым столом, три десятка зим назад были совсем ещё юнцами, как и их владыка. Тем не менее, в памяти у каждого запечатлелся день скорби. День тризны по сгинувшим в море пяти сотням отважнейших воинов, вступивших в неравный бой с древним змеем, совершенно неготовых к тому, что со дна Ледяной Глотки может что-то подняться. И не просто что-то. Бьяргнир был злейшим врагом Хара, а значит и всего рода людского.
– Славнейший из хускарлов моего деда, Онунд Китобой, бросился со скалы, как только я освоился на престоле и встал на ноги. Он не смог пережить увиденного. Не смог жить с тем, что ему пришлось оставить Дубового Ярла на растерзание чешуйчатой нечисти! – напомнил Лейф известную всем историю. – Храфн и Краки, гребцы, что спасли меня по указу Хемминга, сгорели в хате на одном из хуторов к югу от Хродеборга пятнадцать зим тому назад. Местный годи сообщил мне, что поджог, верно, свершён был изнутри. Стоит ли сказать вам ещё что-то на этот счёт?
Ярл помотал головой и сделал большой глоток мёда. Хускарлы безмолвно последовали его примеру. Тем самым они вновь поминали павших товарищей и предков.
– Тварь, по чью голову мы отправимся, коварна, опасна и живуча. Многие не вернутся из этого похода. Нам придётся сравниться в силах с самим Харом, чтобы одолеть чудище-змея и вернуться в Хродеборгсфьорд с его головой. Домой, к семьям, ко дворам и камням предков. – молвил владыка, крепко сжав кулаки, расхаживая из стороны в сторону и заглядывая в глаза каждому, кто этой ночью сидел за столом. – Теперь я спрошу вас ещё раз: вы готовы идти со мной за Пожирателем Гор? Готовы положить жизни, отдавая долг, исполняя клятву?
– Это долг каждого, кто пирует здесь, ярл! Мне жаль братьев, не попавших со мной на драккар. Я буду счастлив костью встать в глотке у выродка, проглотившего моего отца и двух дядьёв! – воскликнул Харальд Косматый, ломая толстую баранью кость, точно соломинку. – Смерть твари! Веди нас за собой, Лейф!
– Веди! Отмсти! Веди! Отмсти!
– Хвала Лейфу! Слава Харовингам!
Несмотря на мрачный рассказ ярла, настрой воителей ничем не отличался от того, которым встретили Корабельщика бонды на Холме Тинга. Лишний раз убедившись в преданности и рвении своих отважных воронов, волков да медведей, Харовинг с нескрываемой гордостью во взгляде сделал шаг вперёд и поднял рог так резко, что оттуда вылилась часть священного питья.
– Skål, братья! Skål, мои воины! – прогремел вождь, потрясая кулаком, распаляя пирующих. – Мы одолеем чудовище! Мы вернёмся домой! Предки улыбнутся нам из своих чертогов, довольные местью!
– Да! Да! Да! Skål! – гремела гридница.
Кричал весь собравшийся люд. Даже юный Хёгни – и тот голосил вместе с воинами и мореплавателями, отложив недоеденный пирожок. Раздавался звучный голос поднявшегося с кресла Хакона, мечтавшего о гибели Бьяргнира со дня его пробуждения – змей погубил Хемминга, которому Красноуст был обязан своим положением при дворе и множеством спетых саг. Хрипло выкрикивал слова Олаф, ударяя по столу кубком – сейчас он чувствовал себя дома поболе, чем в родном Рекрабуре, где хозяйничал его сын. Тихо шептала молитву Раннвейг, снова прося богов о помощи и милости. О том, чтобы они сберегли её мужа и всех, кто шёл за ним.
За стенами чертога владыки вовсю бушевало ненастье. Небеса гневались, не в силах дотянуться до славного пира ни трескучими росчерками молний, ни стонущими круговертями вьюги, ни сокрушительными шквалами мокреди.
Он пришёл в себя на холодной отмели, стоя по колено в воде, чёрной не то от растворённой в ней крови, не то от сгущающегося в воздухе мрака. Под стопами что-то зловеще скрежетало и перекатывалось, напоминая крупные шершавые камни. Из водной мути тут и там торчали сгнившие, поросшие водорослями и раковинами моллюсков остовы кораблей. Их полощущиеся на ветру, пожелтевшие и позеленевшие паруса были ещё одним доказательством того, что они лежат здесь уже не один десяток зим.
Медленно переставляя ступни в тёмной воде, тянущей его вниз, словно трясина, он двинулся вперёд, время от времени хватаясь за размокшее гнилое дерево, чтобы перевести дух. Ветер плакал по ком-то, стенал, ударяясь об останки давно сгинувшего флота. Каждый удар отзывался протяжным скрипом, присвистом. Дышать было тяжело. В воздухе пахло смертью.
«Хавр»… Руны, вырезанные на борту самого большого из остовов, поведали ему, что деревянные кости некогда принадлежали драккару его деда. Ныне же судно – или, вернее, то, что от него осталось – напоминало сломанный пополам, обглоданный скелет огромной рыбы. Местами останки ладьи были завёрнуты в отсыревшую парусную шерсть, имевшую вид облезших пластов кожи. Мачта была раздроблена, точно боевое копьё. Древесина чернела от въевшейся крови.
С тяжёлым сердцем и невыносимой болью в груди, саднящей от нехватки воздуха, он продолжал свой путь. Мрачное, жуткое безмолвие, царившее на этой гиблой отмели, оглашалось лишь треском того, по чему он ступал, да тихим плеском воды. Поле остовов закончилось, драккары исчезли из виду, скрывшись под водой, словно затянутые хлябью утопленники. Одна лишь ненасытная смерть не покидала этого забытого людьми и богами места.
Сразу за кораблями со дна стали подниматься, будто деревья, каменные изваяния. Они чем-то напоминали богов на капище в горах у Хродеборга, однако в них не чувствовалось той тяжести, того холода и пустоты, какими были наделены Каменные Боги. Здешние истуканы напоминали скорее иссохшие, выщербленные, накренившиеся столбы, рассыпанные по отмели, точно игральные кости по столу рукой пропойцы. На щербатых поверхностях этих столбов застыли в жуткой агонии грубые лица, вытесанные несколькими небрежными ударами. Казалось, они вот-вот завоют, заплачут, начнут голосить на сотню разных ладов…
Но то выли не столбы, а ветер, слепо бродивший меж ними.
Он подошёл к самой высокой фигуре, коснулся ладонью. Истукан своими размерами уподоблялся надвратной башне. Страшный лик и грозный взгляд заставляли сжиматься, втягивать голову в плечи… и в то же время наполняли сердце невыразимым уважением и благоговейным трепетом. Внезапно кожу обожгло, камень под пальцами вспыхнул и оплавился тремя рунами. Тремя знаками, сложившимися в имя.
Следом за изваянием первопредка из чёрных вод поднялось другое, пониже, однако не менее грозное. Тёмные капли, стекая по щербатому камню, очертили семь новых рун, оказавшихся ещё одним именем.
Он упал на колени, схватился руками за воду, проваливаясь ниже. Отныне было непонятно, чей голос звучит в мыслях, накатывает на стенки черепа холодной волной. Его ли? Чей-то ещё?
Над отмелью скорби и сумрака вихрем разнеслись гибельные миазмы. То было и моровое поветрие, и смрад скотобойни, и гниль болот, и зловоние разлагающихся трупов. Вся мерзость мира от начала времён слилась в этом вихре воедино. Тяжёлый дух путал мысли, от него глаза лезли на лоб, в животе нехорошо клокотало, а конечности сводило тянущей болью.