Федор Архангельский – Бьяргнир Пожиратель Гор (страница 11)

– Боги, помогите нашему владыке. Не оставьте потомков Хара в час беды. Услышьте… – тихо молился Онунд, не отводя глаз от удаляющегося флота под командованием Дубового Ярла. – Великие, милосердные боги…

Злой насмешкой разнёсся над океаном торжествующий змеиный рёв. В этот раз Бьяргнир возник прямо под килем главного корабля: вцепившись клыками в широкое днище, оказавшееся шире гнилостного зёва, Пожиратель Гор поднял его над водой и, крутанув, швырнул в соседний драккар. Раздался треск ломающегося дерева и звон рвущихся снастей и парусов, крики умирающих воинов и прерывистые, беспорядочные сигналы горна на немногочисленных уцелевших кораблях, решивших разворачиваться, отступать. Силы были неравны. К тому же, миг назад погиб в жестоком столкновении двух кораблей Дубовый Ярл. А что есть войско без головы и знамени?..

Отступление было бессмысленно. Тварь настигала один корабль за другим, пожирала людей живьём, терзала борта и паруса, превращая воды над Ледяной Глоткой в поле разрушений и смерти.

Лейф, наблюдавший гибель всего дедова флота вместе с великим кормчим, не мог пошевелиться. Не мог отвести в сторону наполненных слезами глаз. Сидя на коленях у стенающего в бороду Онунда, мальчик до хрипоты бормотал лишь одно:

– Деда… деда…

Волны и ветер уносили фаеринг всё дальше и дальше от морского поля, усеянного покачивающимися среди кровавой пены обломками. Тучи, зарядив мелким колючим снегом, сгустились безмолвной скорбной хмарью над стихшим местом… нет, не битвы. Страшной бойни, учинённой злейшим врагом всех людей.

Три десятка зим назад… В тот день пробудился Бьяргнир Пожиратель Гор.

– Деда! Деда, а деда! А что с ярлом? Ну, что?

Настойчивые детские возгласы вывели Лейфа из глубокой задумчивости, оторвали его от воспоминаний об ужасных днях, захлестнувших внезапно и беспощадно, как приливные волны. Помотав свинцовой головой, избавившись от видений и переполняющих грудь тяжёлых чувств, Лейф Корабельщик осмотрелся по сторонам, чтобы понять, сколько он так просидел на камне, воскрешая в памяти события тридцатилетней давности.

Оказалось, что сравнительно недолго. Хакон и Торир, впрочем, уже успели намять друг другу бока, и теперь валялись поодаль, стараясь перевести дух и перечесть ушибы. Рядом же с бледным Харовингом стоял дородный, богато разодетый мужчина в летах, подле которого вертелся, очевидно, его внук, донимавший деда постоянными восклицаниями и вопросами.

– Де-е-еда-а-а! Что с ярлом-то? Что?

– Хёгни, если ты не уймёшься, я отправлю тебя домой, в Рекрабур, к родителям! – пропыхтел мужчина, с беспокойством разглядывающий ярла. – И брусничных пирожков за обедом ты не увидишь, как своих ушей!

– А вот и увижу! И уши увижу, и пирожки! – воскликнул недовольный внук, тут же постаравшись доказать деду свою правоту, потянув мочки ушей к щекам. – Вот и увижу! А в Рекрабур не хочу, там ску-у-ука! Пирожков хочу!

– Хар, дай мне сил и терпения… – взмолился мужчина, махнув рукой на неугомонного мальчишку и наклонившись к Харовингу. – Лейф, ты как? Не захворал ли часом? На тебе совсем лица нет!

– Рад видеть тебя, Олаф, – хмыкнул Корабельщик вместо прямого ответа, поднимаясь с опорой на копьё и ударяя по протянутой руке одного из гостей тинга в приветственном жесте, – и спасибо, что прибыл так скоро. Без тебя-то я и не мог начать совета.

– Тревожно как-то от тебя это слышать. Что-то случилось? Что-то… с Раннвейг? – спросил мужчина, похмурнев.

Перед Лейфом стоял никто иной, как Олаф Домоправитель. Олаф был весьма мудрым, уважаемым и справедливым, но ушедшим на покой несколько зим назад владыкой Рекрабура, второго по величине города на Севере. Жил он теперь на богатом хуторе к востоку от Хродеборга, и славен был тем, что дочерью ему приходилась Раннвейг, а сыном – Стюрбьёрн Бычий Лоб, нынешний рекрабурский ярл. Подле Домоправителя вертелся неугомонный Хёгни Стюрбьёрнссон, его родной внук, отданный старику на воспитание. Или, скорее, в наказание.

Олаф был хорошо осведомлён о болезни дочери и о терзаниях её супруга-Харовинга. Он помогал чете в силу своих возможностей, привлекая к этому и Лейфова шурина – ярла Стюрбьёрна. Нрав у того, впрочем, был прескверный, а сердце – чёрствое. Бычий Лоб постоянно воевал с изгнанниками за Ледником Кочующих Китов, охотился, грызся с женой и пировал. Времени у него не было даже на воспитание сына. Не то, что на заботу о делах сестры и безутешного зятя…

– С ней всё в порядке… насколько это возможно с её недугом. – вздохнул ярл. – На самом деле, дорогой тесть, я послал за тобой, чтобы поведать совсем о других делах. Наш славный скальд, Хакон, выискал то, что может исцелить Раннвейг. Но добыть это будет не так-то просто.

– И ты, вестимо, расскажешь о том на тинге? – взбодрился Домоправитель, осчастливленный словами зятя. – Можешь рассчитывать на любую мою помощь. Мою – и Рекрабура!

– Благодарю тебя, Олаф. Помощь и правда не помешает.

– Как я рад! Ох, Лейф… В тот день, когда я отдавал свою птичку в твоё гнездо, я и подумать не мог, что так повезёт ей с защитником! – приговаривал старик, утирая скупые слёзы отцовской радости. – Что бы с нею теперь было, коль не ты? А уж вместе… вместе мы любое снадобье отыщем, о чём бы там Красноуст ни напел!

– Я тоже очень хочу в это верить, – сдержанно заметил Лейф, у которого от одних воспоминаний о морском змее и необходимости добыть его сердце по коже бежали мурашки. – Хакон, Торир! Вы уже наигрались? Коли так, то вытряхивайте траву из одежд и волос, и тащите за мной свои непутёвые телеса! И только попробуйте ещё раз опозорить двор Харовингов перед тингом и гостями! Право слово, как малые дети…

Скальд и воевода, пристыженные, наконец поднялись с земли, отряхиваясь и отплёвываясь. Сын Трюггви демонстративно отошёл на несколько шагов от Красноуста и встал по правую руку от ярла. Старый сказитель, не видевший этого, но хорошо почувствовавший, недовольно крякнул и довольно быстро ухватился за край плаща владыки, служивший ему ориентиром. Наконец, процессия из пяти человек – Лейфа, Олафа и его внука, Торира и Хакона, – выдвинулась на почётное место на самой вершине Холма Тинга.

Место для великих советов было выбрано не случайно. То тут, то там на пути посреди вереска и ковыля вздымались рунические камни. Одни едва достигали пояса, другие же наверняка могли заслонить молодое деревце. Некоторые из камней почти стёрлись благодаря дыханию времени, однако на остальных алели руны и затейливые рисунки. В них были увековечены великие битвы, славные деяния и имена предков. Потомки Хара не рыли могил – умерших вместе с дарами либо отправляли в море на лодке, либо сжигали на погребальном костре. Поэтому рунический камень, поставленный в полях у Холма Тинга, был лучшим способом сохранить память о чём-то или о ком-то выдающемся на века. Сразу после саг и песен, разумеется.

Таким образом, Холм, усеянный памятниками, был излюбленным местом как ныне живущих, так и их предков. Это место утопало в славе. Казалось, мудрые советы и верные решения придут в голову сами собой посреди здешних гранитов, высоких трав и вольных ветров, прибывавших в Хродеборг и его окрестности со всех сторон света. В перерывы между тингами люди приходили сюда поразмышлять, попросить совета у предков, просто побыть в тишине, наслаждаясь раздольем этого величественного места. Сами тинги здесь проходили всегда очень бойко и плодотворно, позволяя принять добрые законы и справедливо рассудить многолетние тяжбы.

Для тех, кто не верил в могущество Каменных Богов, это место было по-своему священно.

Поднявшись на холм и положив ладонь на холодный камень, изображавший сражение Дубового Ярла и его флота с чудовищным Бьяргниром, Лейф вздохнул, выставил вперёд копьё и оглядел собравшихся с той высоты, на которой стоял. На тинг пришли люди разного достатка и возраста, и пришли они огромною толпою. Не нашлось бы такого кустика клевера, который не был бы заслонён чьим-нибудь плащом или сапогом. Не сыскалось бы такого ветерка, который не подхватил бы чьего-нибудь говора, кашля или задумчивого бормотания.

Удовлетворённо кивнув, повелитель Хродеборга ступил вперёд, упёр Харабанар в землю возле пяты, поднял левую ладонь к небу и громко, раскатисто объявил:

– Именем Хара, я объявляю о начале тинга! Да будут слова, сказанные сегодня, мудрыми и откровенными, и да будет наказана и предана забвенью любая ложь и клевета.

После этих слов слуги, следуя давней традиции, выкатили на поле несколько бочек священного орехового мёда, право варить который принадлежало исключительно дому Харовингов. Выбив крышки и вооружившись рогами, братинами и черпаками, слуги стали спешно наполнять посуду благородным нектаром, подавая его всем, кто присутствовал нынче на тинге. Рог ярла наполнил тот, кому была дарована эта привилегия: сам Торир-воевода, преклонив колено, зачерпнул мёд из бочки и подал напиток своему владыке. Подняв сосуд высоко над головой, Лейф грянул копьём о землю и воскликнул:

– Skål!

– Skål! – ответил в едином порыве Холм, вздымая над головой чаши, полные мёда. – Skål! Слава ярлу, Харовингам слава!

Раздался стук дерева о дерево, рога о рог, звон серебра о золото. Собравшиеся опорожняли посуду, после переворачивая её вверх дном и проверяя, чтобы ни капли лишней не утекло. Олаф дал хлебнуть мёда даже своему внуку. Несмотря на то, что Хёгни был ещё не в том возрасте, чтобы принимать полноправное участие в тинге, дед считал, что приобщить взбалмошного мальчонку к традициям будет полезно.